День, когда баба Надя впервые за долгое время вывела во двор Карая, в селе потом долго вспоминали и между собой называли не иначе как Великим возвращением. Чтобы понять, почему это событие произвело такой эффект, стоит ненадолго оглянуться назад.
Стать бабой Надей в тридцать семь лет ей помогли сын и дочь, почти одновременно подарившие матери первых внуков. Сама Наденька вышла замуж рано, поэтому ничуть не удивилась, когда и дети не стали тянуть с созданием своих семей. Единственное, о чём она по-настоящему переживала, — чтобы семьи у них сложились крепкие и дружные. И делала для этого всё, что умела. Правда, по-своему.
А характер у Наденьки был — ух! Женщина она была шумная, эмоциональная и на язык острая. Среднего роста, крепкая, румяная, с пышной грудью — Надя всегда притягивала взгляды мужчин. Только вот подойти к ней решались немногие. Если человек был ей не по душе, она могла так припечатать словом, что тому потом хотелось либо в землю провалиться, либо из села уехать. Меткие характеристики мгновенно превращались в клички, и не всегда ласковые.
Но всё же нашёлся смельчак, сумевший подобрать ключик к красавице. Правда, был он из другого села и о крутом нраве Нади не знал. Как говорится, пришёл, увидел, победил.
В замужестве Наденька расцвела ещё больше. Кажется, только в русских деревнях можно увидеть ту самую настоящую женскую красоту — без лоска и искусственности. Вот идёт она, крепкая, румяная, в простеньком ситцевом платье с весёлым рисунком — и глаз не оторвать. Синие глаза сверкают, русые волосы переливаются, и всё в ней настоящее.
Утром она шагала в поле уверенно и твёрдо, вечером выходила за калитку — не шла, а словно плыла, с неизменной улыбкой на лице. Вот такой была и Наденька. Портило картину разве что одно — голосистость. Если дети что-нибудь натворят, об этом знал весь посёлок.
— Вот ты ж гадёныш, зараза! Я тебе сколько раз говорила? Голову оторву, поганец мелкий! — это Надя с криком гналась за сыном с пучком крапивы, когда тот полез за яблоком к соседу и завалил хлипкий забор.
Федька пошёл в мать — высокий, крепкий, вот забор и не выдержал.
— Анька, паршивица, слезай с сеновала! Ты зачем новую штору изрезала? Убью!
— Маам, я юбку хотела сшить…
— Юбку? На танцы в клуб бегать? Я тебе побегаю, я тебе потанцую!
Так всё село и знало, что происходит у Надюхи дома. Громко она жила, чего уж скрывать. Но при этом детей своих не била никогда. Кричала, грозилась, но руку не поднимала даже на курицу, забредшую на грядки.
Мужа своего, Серёженьку, Надя любила и уважала. Он умел усмирять свою голосистую супругу. Хотя и ему доставалось, когда он с Петькой да Иваном на рыбалку уходил. Возвращались друзья весёлые, не всегда трезвые и не всегда с уловом, и тогда над селом разносилось:
— Святая Троица, прости меня, Господи! Нимб у тебя светится! Рыба, поди, до сих пор по дну кланяется!
А нимб и правда был — подсак торчал над головой Серёжи, блестя на вечернем солнце.
Годы шли. Дети разлетелись из родного дома. Сын уехал в город, нашёл там работу и невесту, дочь перебралась в соседнее село к мужу. Появились внуки, которые обожали бабу Надю и совсем её не боялись. Убегали от неё с визгом, когда она ловила их за шалостями, а потом возвращались, прижимались к её ногам, хватались за ситцевое платье и мурлыкали, как котята.
Полтора года назад Серёженька умер. Прямо за штурвалом комбайна — сердце не выдержало. И в доме Наденьки поселилась холодная, звенящая тишина.
Пришла зима. Село готовилось к Новому году. Дети обещали приехать с внуками. Надя вроде бы и пережила утрату, но голос так и не вернулся. Выплакала его весь. Говорила почти шёпотом, осторожно, словно боялась собственного звука.
Поздним вечером к ней зашла Катерина — давняя подруга.
— Ой, Надюшка, мороз нынче лютый, — снимая куртку, заговорила она. — Ресницы на улице примерзают.
— А ты чего так поздно? — оторвалась Надя от книги, сидя на диване, укрывшись пледом Серёжи.
— Да у меня Марта ощенилась. Пять крепышей принесла: три кобелька и две девки. Думаю теперь, куда девать. Породистая ведь, а Митька продавать отказался — говорит, раздадим своим.
Надя заинтересованно посмотрела на подругу.
— А от кого ж она понесла? — удивилась она. — У нас в селе таких вроде нет.
— Пашка через интернет договаривался, возил её. А теперь вот приплод. Щенки славные: четверо светлые, а один — прям шоколадный.
И в душе у Наденьки что-то тихонько шевельнулось.
— Кать… а отдай мне этого, шоколадного, — почти шёпотом попросила она.
Катерина не сказала, что в семье собирались оставить именно его.
— Правда возьмёшь? Ты ж всегда кошек любила, а тут щенок — забота, хлопоты, — осторожно уточнила она.
— А мне теперь только в радость за кем-нибудь ухаживать, — ответила Надя с грустной надеждой.
В конце января в доме появился шебутной шоколадный вихрь, сующий нос во все щели и даже туда, куда не пролезает, но очень хочется заглянуть.
А в конце апреля, когда в огородах наводят порядок, проходившие мимо дома сельчане вдруг услышали знакомый голос:
— Карааай, зараза, ты зачем эти ямы нарыл? Я тебя вместо картошки посажу! Иди ко мне, замазурик!
Люди шли мимо и улыбались, понимая: их голосистая Наденька вернулась.
