Ветеринарного врача Александра Петровича — высокого пожилого мужчину с внимательными глазами и тёплой улыбкой — в городе знали почти все, у кого дома был хоть один хвостатый, пернатый или колючий любимец. А таких людей, надо сказать, было немало.
В его небольшую ветклинику, где всегда сияло чистотой и по-домашнему пахло спокойствием, привозили самых разных пациентов: кошек и собак, попугаев и канареек, кроликов, миниатюрных минипигов, хомяков, простуженных африканских ёжиков — да кого только не приносили. Для местного «Айболита» не существовало «не нашего профиля»: он не отказывал никому и брался даже за самые тяжёлые случаи.
Здесь принимали всех. Выслушивали хозяев, осматривали, лечили, выхаживали — терпеливо и старательно, пока маленький пациент не начинал дышать ровнее, вставать на лапы, снова тянуться к рукам. А потом возвращали его домой — тем, кто ждал и переживал.
Для Александра Петровича в работе не было мелочей. Он замечал то, что другие могли пропустить: странный взгляд, едва заметный хрип, несвойственную вялость, тревожный оттенок слизистых. Он относился к каждому случаю так, словно это был единственный шанс — и именно поэтому люди шли к нему нескончаемым потоком. Слава о клинике росла, передавалась из уст в уста, расползалась по области, словно добрая весть: «Там спасают».
Конечно, животных болеет не меньше, чем людей, а потому работы хватало. Порой доктору приходилось находиться в клинике сутками — без выходных, без нормального сна, без пауз. Он не был из тех, кто трудится «за спасибо», но и наживаться не умел: расценки у него оставались заметно ниже, чем у конкурентов.
И почти все деньги, что приносила клиника, он вкладывал обратно. Александр Петрович покупал современное оборудование, выписывал эффективные — и зачастую самые дорогие — препараты, улучшал условия для стационара. Его детищу он отдавал всё, что имел: силы, время, доход, здоровье.
Работал он не один. Рядом всегда была Настя — ассистентка и незаменимая правая рука, женщина хозяйственная, быстрая, собранная. С ней он открыл клинику и с первого дня понял: удача улыбнулась ему по-настоящему. Настя словно читала его мысли. В экстренных ситуациях хватало одного взгляда — и нужный инструмент уже оказывался в руках врача. Командовать, объяснять, торопить не приходилось: она сама знала, что делать. Между ними не случалось ссор, не было конфликтов — только рабочая связка, крепкая, как узел, завязанный годами.
И при всём этом — при уважении, известности, собственном деле — Александр Петрович жил удивительно скромно. Его жена, Людмила Витальевна, бывшая учительница и верная спутница, была женщиной мягкой, неконфликтной. Она любила мужа, но в последние годы между ними всё чаще возникало непонимание.
Пока росли дети, пока сама Людмила крутилась между домом и работой, постоянное отсутствие Александра она переносила легче: жизнь была занята заботами, и одиночество не успевало подступать. Но дети выросли и разъехались. Потом она ушла с работы — и дом вдруг стал слишком тихим. Людмила пыталась заняться вязанием, но однообразие и монотонность не приносили радости. Она скучала, и эта скука постепенно превращалась в обиду.
Женщина начала ревновать мужа к его клинике. Ей казалось непостижимым, как можно отдавать работе всё свободное время, словно за стенами клиники нет ни жизни, ни семьи. Когда же тогда просто жить?
Любовь к животным у супругов была общей. Если у Александра Петровича на работе случался аврал, Людмила помогала, но ворчала всё чаще:
— Ты, Саша, свою работу любишь гораздо больше, чем меня…
Среди ночи ему могли позвонить, умолять о помощи, и он — не раздумывая — вставал, одевался и ехал. Людмила возмущалась, пробовала молчать в знак протеста, обижалась, не разговаривала, но это ничего не меняло.
Александр Петрович просто не умел иначе. Это было не «занятие», не «работа» — это было его призвание. Он действительно жил только тогда, когда спасал. Жил, когда вытаскивал из беды самых безнадёжных пациентов. В остальное время он будто существовал вполсилы.
И чем старше становился доктор, тем больше он работал — словно спешил успеть, словно боялся потерять хоть минуту. Это пугало Людмилу.
Однажды ночью его разбудили хозяева пса, попавшего под машину. Александр Петрович по привычке не задавал лишних вопросов — просто поехал. Случай оказался крайне тяжёлым, и до самого утра он боролся за жизнь хвостатого пациента, в одиночестве ночной клиники, под глухие звуки приборов и собственное усталое дыхание.
И именно тогда, работая в тишине, он в тысячный раз вспомнил своё детство. Своего пса Самсона — любимца и лучшего друга — который умирал, а маленький Саша ничем не мог помочь. Врачи беспомощно разводили руками. Самсон умер у него на руках, и горю мальчишки не было края. Тогда-то он и решил: станет ветеринаром. Обязательно станет.
Ещё в студенческие годы Александр поверил в реинкарнацию — переселение душ — после того, как услышал старую легенду. В ней говорилось, что горячо любимые питомцы, уходящие из жизни на руках хозяев, способны родиться снова. Память о них не исчезает бесследно, и однажды они возвращаются — в другом теле — чтобы встретиться и узнать своего человека. Именно эта память, живущая в сердце, помогает им найти дорогу обратно.
Когда Александр Петрович создал собственную клинику, он в глубине души искал Самсона. Не афишировал, не рассказывал — боялся показаться чудаком. Но где-то внутри эта мечта жила тихо и упрямо.
Хозяйка спасённой той ночью собаки благодарила его так, будто он вернул ей целый мир. Она уехала счастливой, увозя своего обожаемого шпица, а Александр Петрович, измученный, вернулся домой лишь вечером, после очередного рабочего дня.
Терпение Людмилы Витальевны в тот раз всё-таки иссякло. Она посадила мужа рядом и сказала прямо:
— Саша, ну зачем тебе всё это? Неужели нельзя работать, как все?
И тогда Александр впервые рассказал ей о своей мечте — без недомолвок, без утайки.
— Когда я встречу Самсона, мой долг будет выполнен, — тихо сказал он.
Людмила тяжело вздохнула… и вдруг поняла. Фотография Самсона все эти годы висела над рабочим столом Александра Петровича — как напоминание, как клятва, как призыв спасать.
И он был уверен: рано или поздно они обязательно встретятся. Ради этого он и продолжал жить так, как жил — спасая во имя жизни.
