Паша возвращался домой. Жизнь его изрядно потрепала: северные стройки, прииски, бесконечные рейсы и тяжёлая работа, от которой каменеют плечи и грубеют мысли. Семьёй он так и не обзавёлся, хотя когда-то была любовь — к симпатичной, умной женщине, оставшейся одной с маленькой дочкой. Могло бы всё сложиться, но не сложилось. Тогда он был молодым, горячим, самоуверенным — не старался удержать, не дорожил, всё откладывал на потом. Теперь, вспоминая, часто корил себя: думал, что успеет, что жизнь длинная, что «невест на его век хватит». А вышло иначе.
Годы пролетели незаметно. Ему казалось, что он ещё крепкий и всё впереди, но северные дороги не спрашивают, готов ли ты стареть. Он крутил баранку по бескрайним просторам и не заметил, как виски поседели, морщины стали резче, а сутки за рулём превратились из приключения в испытание на выносливость.
Утешало одно: северную пенсию он заработал хорошую, денег отложил немало — будто заранее готовил себе «оборону» от старости. Силы ещё оставались, причины для отчаяния не находилось, да и прошлое, казалось, заросло быльём… хотя ночью оно всё равно приходило в мысли, как холодный ветер.
Когда-то, намерзшись на севере, Паша мечтал о домике где-нибудь на тёплом Черноморском побережье. Но что-то сильнее любых планов тянуло его в родные края — туда, где на окраине старинного волжского города в большом бревенчатом доме много лет ждала его мать. Этот дом часто являлся ему во сне, как укор и как спасение одновременно.
В последний раз Павел приезжал домой семь лет назад — и тогда его будто ударило: дом постарел вместе с матерью. И мать стала как будто меньше ростом, и сам дом осел, будто устал стоять. У неё появилась привычка украдкой вытирать слёзы, когда она думала, что сын не видит.
— Что ж ты, сынок, так и не женился? — спрашивала она тихо. — Чую, внуков мне не дождаться… так хоть сам приезжай. И не надо денег, мне пенсии хватает. Ты только приезжай, родной.
— Приеду, мама. Скоро приеду… — отвечал он тогда, и эти слова словно привязали его к дому невидимой верёвкой.
С тех пор он впервые задумался: а не бросить ли всё и не вернуться насовсем? Но откладывал из года в год — находились то дела, то подработки, то «ещё немного, ещё чуть-чуть». А теперь он лежал на полке купе, слушал размеренный стук колёс и сквозь сон думал о том, как легко человек обманывает сам себя.
Почти год назад мать позвонила ему сама. Голос у неё был непривычно слабый, и от этого Павлу стало не по себе. Она сказала, что заболела, что младшая сестра, тётя Нина, забирает её на лечение в областной центр. И просила приехать поскорее.
— Дом сиротой остаётся, — всхлипывала она, — а кот мой, Васенька… умница, красавец. С собой взять не могу. Валя обещала подкармливать, я ей денежку оставила, но он в чужой дом ни за что не пойдёт. Паша, он у меня — единственная живая душа. Я с ним и поговорю, и посмеюсь, и поплачу… будто понимает он всё.
Павел слушал и думал: «Чудная стала мать…», но в груди что-то неприятно сжималось.
— Ты не дай ему пропасть, — не унималась она. — Если со мной что случится, он никому не нужен. Кот характерный, крик не терпит… ты лаской его, лаской, сынок. Обещай мне!
— Мама, ну что ты… из-за кота целую беду устроила, — пытался он отмахнуться, потому что иначе в горле вставал ком. — Скоро приеду, всё будет нормально. Ты главное лечись, слышишь? Не переживай.
Но она повторяла снова и снова, будто боялась не успеть:
— Обещай… Береги моего Васеньку.
— Обещаю, мама… — наконец сказал он, и сам почувствовал, как эти слова легли на плечи тяжёлым грузом.
На следующий день он отправил деньги на лечение. А потом его перевели на другой участок, и он работал, как проклятый, будто хотел одним рывком обеспечить и себя, и мать «по высшему разряду», чтобы больше никогда не считать копейки и не бояться завтрашнего дня.
Уволился Павел почти через год — поздней осенью. За это время матери сделали две операции, и она, как говорили, медленно, но верно восстанавливалась. Он решил ехать: утром будет остановка в областном центре, где живут тётя Нина и лечится мать. План был простой: заехать с подарками, увидеться, обнять, поговорить — а потом уже поехать домой.
Под стук колёс Павел хотел выспаться, но судьба, как назло, решила иначе. На одной из остановок к нему в купе подселили двоих пассажиров — весёлых, разговорчивых. Познакомились быстро, разговор пошёл легко, и, как часто бывает в дороге, всё закончилось бутылкой.
— Ну что, мужики, за знакомство! — бодро сказал тот, что постарше, доставая коньяк из небольшого чемоданчика вместе с закуской.
Люди вроде обычные, без злого взгляда, даже смешливые. Павел подумал: чего ломаться? И выпил.
Утром его с трудом подняла проводница:
— Вставай, твоя станция через десять минут!
Голова была тяжёлая, будто чугунная. Он сел, попытался вспомнить вечер — и сразу почувствовал холод внутри. Двух его чемоданов не было. Не было норковой шапки и дублёнки. Сердце ухнуло вниз: в одном чемодане, за подкладкой, были спрятаны деньги. Спасло только то, что он уснул прямо в пиджаке — там, в потайном кармане, лежали паспорт и около ста рублей. Иначе остался бы вообще ни с чем.
Его шатало, перед глазами плыло, в голове звенело — и не столько от выпитого, сколько от понимания: опоили и обокрали. Павел бросился к проводнице:
— Где те двое, что ехали со мной?!
— Ночью сошли, была остановка, — пожала она плечами. — А что случилось?
Почти до обеда он просидел в милиции. Усталый капитан задавал вопросы, составлял протокол, записывал пропажу, суммы, приметы. Павел напряг память и вспомнил главное: у того, кто помоложе, был изуродован мизинец на правой руке — части пальца будто не хватало.
— Найдёте? — спросил Павел хрипло.
— Будем искать. Но ты сам тоже думай головой, гражданин. В пути с кем попало не пьют, — сухо ответил капитан. — Медпомощь нужна?
— Нет…
На улице было сыро и холодно. Ему выдали какое-то старое пальто, которому давно пора на помойку. В таком виде он выглядел как бездомный: бледный, небритый, с синяками под глазами, с дрожащими руками. Ни вещей, ни подарков, ни нормальной одежды.
И Павла обожгла мысль: как он покажется матери и тётке? Как объяснит? Как выдержит взгляд матери, которая ждёт его, как праздник?
Нет. Надо сначала хоть как-то привести себя в порядок, купить тёплое, а потом… потом приехать. Позже.
Он зашёл в ближайший универмаг, взял куртку и шапку — что подешевле. На последние деньги купил билет до дома, а чтобы хватило на дорогу и мелочи, тут же продал свои «командирские» часы с надписью «За ударный труд». Выкручивался как мог.
Его трясло — уже не от коньяка, а от злости: на воров, на собственную глупость, на это нелепое унижение.
«Битый мужик, взрослый, а купился, как пацан…» — мысленно ругал себя Павел, пока ехал дальше.
К родному дому он подходил на нервах, будто не домой, а на экзамен. Калитка, знакомый покосившийся столб у старого забора… и на этом столбе сидел какой-то зверь.
Павел пригляделся — и понял: это кот. Огромный, страшноватый, словно войну прошёл. Морда в шрамах, уши рваные, шерсть подранная, опалённая, непонятного серо-буро-коричневого цвета — ни то дым, ни то грязь. Он сидел, нахохлившись, и смотрел на Павла так, будто перед ним стоял не человек, а заклятый враг.
Павел уже потянулся к калитке, когда кот вдруг поднялся на мощные, жилистые лапы, выгнулся дугой, прижал уши и зашипел так, что стали видны крупные клыки. Его потрёпанная шерсть вздыбилась, и весь вид говорил однозначно: незваному гостю лучше убираться, пока цел.
Павел помнил этого кота совсем другим — подростком, игривым и любопытным, без тени той грозной силы, что стояла сейчас перед ним.
— Васька… это ты, что ли? — осторожно проговорил он. — Не узнал меня, Вася?
Услышав своё имя, суровый страж будто на миг растерялся, но стойку не сменил, лишь внимательнее вглядывался в человека.
— Вот вымахал… настоящий богатырь, только весь драный, — выдохнул Павел, сам не веря, что говорит с тем самым котом.
— Ты бы его, милок, не трогал, — вмешалась проходившая мимо старушка с авоськой. — Этот кот похлеще любой собаки. С ним даже псы не связываются. Меня одну пропускает — я его кормлю. А ты кто будешь? Неужто Пашка?
Это была тётя Валя, мать его школьной подруги.
— Я, тёть Валь. Не признали?
— Приехал, значит… А как там мать у Нины?
— Потихоньку на поправку идёт.
— Ну и слава Богу. Передавай ей привет. Цветы её у меня стоят, принесу. И деньги от Васькиных кормов остались. Молодец, что вернулся. Если помощь нужна — заходи, не стесняйся…
Пока они говорили, кот, окончательно вспомнив Павла, спрыгнул с калитки на землю, уже без прежней ярости.
— Ну что, Вася, — тихо сказал Павел, — веди домой.
Ключ оказался на привычном месте. Стоило Павлу открыть дверь, как Васька уже был внутри — проскочил через задний двор, будто проверял, всё ли на месте. В доме царил тот самый порядок, который так любила мать: аккуратно, ничего лишнего. Только окна без цветов, на мебели тонкий слой пыли да холод, пробирающий до костей.
Павел растопил печь, спустился в погреб за картошкой и солёными огурцами. Хлеба не нашлось, зато в шкафчике обнаружились банки с килькой в томате и тушёнкой. Всё это время кот не спускал с него глаз — настороженных, жёлтых, с хищным блеском.
Стоило Павлу открыть банку с килькой, как Васька внезапно вскочил на стол, вцепился зубами в добычу и, разливая томатную заливку, молнией исчез под печью.
Павел замер от такой дерзости. Но ни ругаться, ни догонять воришку сил не было — усталость навалилась камнем. Он просто поел то, что осталось, лёг на кровать и провалился в сон, проспав до самого обеда следующего дня.
Пробудил Павла утробный, перекрывающий даже надрывающееся настенное радио бас — Васька восседал на уже остывшей печи и орал так, будто объявлял всему миру тревогу.
— Да хватит тебе голосить, — простонал Павел, садясь на кровати. — И без того голова чугунная…
Он быстро оделся и пошёл в магазин. Кот, словно пёс, увязался следом, делая вид, что гуляет сам по себе и вовсе не сопровождает человека. Павел купил хлеб, чай, печенье и бутылку водки. Нет, запойным он не был, но на душе скребло так, что хотелось хоть немного притупить это состояние. Уже у кассы взгляд зацепился за ящик с мороженой килькой — и, вспомнив вчерашний налёт на стол, Павел взял увесистый пакет мелкой рыбёшки для кота.
Васька с показной независимостью крутился у крыльца. На самом деле он ещё издали уловил заветный запах и теперь надеялся, что блудный сын старой хозяйки окажется не жадным. Он помнил Павла по прошлому приезду — и не слишком его уважал. Старуха тогда плакала по ночам, читала коту вслух три замусоленных письма, которые сын прислал ей за долгие годы. Это Ваське не нравилось.
Когда запах рыбы стал отчётливым, кот оживился, подпрыгнул и даже побежал к дому впереди человека — купил, значит!
Дома Павел высыпал рыбу в миску:
— Ну что, Вася, мир?
Кот не спешил.
— На, держи, богатырь ты мой облезлый.
Опыт последних месяцев научил Ваську осторожности. Люди часто манили едой, а потом били. Он долго нюхал воздух, а потом решился: схватил миску, тяжело утащил её на крытый задний двор — туда, где когда-то жили куры и коза, — и исчез. Вернулся быстро, притащив пустую посудину.
Павел удивился — неужели всё съел? Он разогрел себе картошку с тушёнкой и, не выдержав умоляющего взгляда, положил немного и коту. Потом нарезал хлеб и потянулся к полке за бутылкой — и в этот же миг Васька запрыгнул на посудницу и намеренно столкнул её вниз. Стекло разлетелось по дубовым половицам. Кот мгновенно схватил миску и вылетел из дома.
Павел мог бы поклясться, что это было сделано нарочно. Но злости не возникло. Может, и к лучшему: не стоит начинать. Дел и так полно. Скоро пенсия придёт, надо ехать к матери… не до жалости к себе.
Самым удивительным оказалось то, что именно Васька начал подсказывать, за что браться первым. Он выскочил на крыльцо и запрыгал по подгнившей доске, глядя на Павла. Доска хрустнула и провалилась — кот еле успел отскочить.
— Понял, понял… — буркнул Павел и взялся за ремонт.
Починив крыльцо, он решил передохнуть, но не тут-то было. Васька вскочил на подоконник и начал лупить лбом по дребезжащим стёклам, переходя от окна к окну. Хозяин, вздыхая, закреплял рамы гвоздями и замазывал щели.
Дальше кот взялся за забор. Он ходил по перекосившимся пролётам и басил так требовательно, что сомнений не оставалось — работать надо дальше.
— Ну ты даёшь, Васька, — смеялся Павел. — Прямо начальник участка.
Во время еды кот по-прежнему хватал миску или куски и исчезал. Любопытство взяло верх, и Павел решил проследить за ним.
Тихо прокравшись во двор, он увидел картину, от которой защипало глаза. Худющая, грязная кошка, белая с чёрными пятнами, словно корова, делила принесённую еду. Павел так её и окрестил — Коровка. Рядом сидели два маленьких котёнка и с благоговением смотрели, как мать строго распределяет картошку с мясом. Стоило кому-то сунуться раньше времени — тут же следовал воспитательный шлепок.
Когда всё было поделено, семейство принялось за еду.
— Так вот ты какой, Васька… кормилец, — тихо сказал Павел, и на душе стало теплее.
Он стал относиться к коту иначе, даже попытался приласкать, но доверие Васьки нужно было ещё заслужить.
— Корми, папаша, семью, — шутил Павел, накладывая побольше.
В дом Коровка с котятами не заходила.
За два дня до пенсии позвонила мать. Узнав, что всё в порядке, сказала, что скоро приедет сама.
— Телеграмму дам заранее, встретишь меня. Дом не бросай, деньги не мотай, — командовала она радостно.
Павел побелил печь, выдраил дом. Тётя Валя принесла цветы — подоконники ожили. Он рассказал ей про кошачье семейство.
— Это Тоньки Агаповой кошка, — сказала она. — Та её выгнала.
— Ну, значит, у нас жить будет.
— Степановна не выгонит, — уверенно ответила тётя Валя.
На следующий день пришла телеграмма: мать приезжает через два дня. Павел давно так не радовался.
А утром исчез Васька. И Коровки с котятами не было. Павел метался, звал, сердце сжималось — что он скажет матери?
После обеда прибежала тётя Валя:
— Паша… у Тоньки во дворе кошка лежит. И ваш Васька рядом. Мужик её граблями бил…
Павел побелел. Он помчался туда. Коровка лежала без сил, Васька — с раной на голове — трогал её лапой, будто звал встать. Котята жались рядом.
На стук никто не открывал. Павел заколотил в окно. Вышла Тонька, пьяная. За ней — молодой мужчина. И Павел узнал его. Тот самый, из купе. Мизинца на правой руке не было.
— Кота моего за что? — тихо спросил Павел.
— Да прибить его надо! — оскалился вор.
Ответом стал удар. Потом ещё. Васька прыгнул на врага, превратив майку в кровавые лоскуты. Павел связал его ремнём.
— Тёть Валь, милицию! Это вор из поезда!
Украденные вещи нашли в старой бане. Деньги тоже вернули. Подельника задержали.
Ветеринар лечил Ваську и Коровку на дому. Котят разобрали соседи.
Мать встретил герой-кот с перевязанной головой и строгим воротником. Коровка сначала боялась, но быстро привыкла к добру.
К хорошему, как известно, привыкают куда быстрее, чем к боли.
