Резкий стук в дверь выдернул меня из сна ровно в семь утра.
Я набросила халат и пошла открывать. На коврике сидела собака. Рыжая, с тёплым медным оттенком шерсти и светлыми пятнами на груди. Уже не молодая — вокруг носа заметно пробивалась седина. Она подняла на меня взгляд снизу вверх и терпеливо ждала.
— Ты чья? — спросила я.
Ответа, разумеется, не последовало. Только хвост тихо ударил по полу — тук-тук. Ни ошейника, ни жетона. Просто сидит. Смотрит.
Я опустилась на корточки и протянула руку. Собака осторожно понюхала, потом лизнула пальцы. Мокрый нос, тёплый язык. И снова этот взгляд — внимательный, будто она чего-то ждёт.
— Потерялась?
Тишина. Только тяжёлое дыхание — видно, что долго бегала.
Я поднялась и пошла на кухню. В холодильнике нашлась вчерашняя котлета. Положила её в старую салатницу с трещиной и вернулась к двери.
Собака ела жадно, но воспитанно. Не хватала, не рычала. Доела, облизнулась, снова посмотрела на меня — и ушла. Я слышала, как когти цокают по ступенькам вниз.
Я закрыла дверь. Странная она была.
На следующее утро — снова стук.
Я открыла, и она сидела там же. Всё на том же коврике. Рыжая шерсть, поседевшая морда, тот же спокойный взгляд.
— Снова ты?
Хвост ответил: тук-тук.
Я её покормила. Сегодня — куриная грудка, оставшаяся после ужина. Та же салатница с трещиной. Собака поела, посмотрела на меня и ушла.
И на третий день пришла. И на четвёртый.
Я стала специально оставлять для неё еду. Покупала корм в магазинчике у дома. Продавщица как-то спросила:
— Собаку завели?
— Нет, — ответила я. — Чужая. Просто заходит.
Она посмотрела на меня с недоумением, но промолчала.
К пятому дню я уже ждала этого стука. Просыпалась без будильника в шесть пятьдесят, ставила чайник, доставала миску. Нет, уже не салатницу — купила нормальную, керамическую, с нарисованными рыбками по краю. Собака ела. Я пила чай. Мы молчали. Вдвоём.
Потом она уходила, а я собиралась на работу.
Три года я живу в этой квартире. Однушка в старой пятиэтажке. Маленькая, зато своя. Работаю официанткой в кафе «Берёзка» — смены длинные, к вечеру ноги гудят. Возвращаюсь домой — тишина. Телевизор, ужин, сон. И снова по кругу.
Мне почти сорок. Ни мужа, ни детей. Были отношения — не сложилось. Я не жалуюсь, привыкла. Но иногда вечерами сижу на кухне и думаю: так, наверное, и пройдёт жизнь. В тишине.
А тут — утренний стук в дверь. Рыжая морда на коврике. И я вдруг ловлю себя на том, что жду этого стука.
На седьмой день я не выдержала.
Собака поела и осталась сидеть у порога. Обычно она сразу уходила, а тут — сидит. Смотрит.
— Ты всё-таки чья? — спросила я. — Тебя же кто-то ищет.
Ответа не было.
Я присела рядом и погладила её по голове. Шерсть мягкая, чуть свалявшаяся на боках. На шее — след от ошейника: полоска, где шерсть короче.
— Значит, был у тебя ошейник… Потеряла?
Собака ткнулась носом мне в колено. Тёплым, влажным. И вдруг до меня дошло: она не потерялась. Она приходит намеренно. Знает дорогу, знает подъезд, знает этаж. Ведёт себя так, будто бывала здесь много раз.
Я взяла лист бумаги и написала:
«Чья это собака? Она приходит ко мне каждое утро уже неделю. Рыжая, примерно лет семь. Если вы хозяин — позвоните».
Оставила номер телефона.
Свернула записку, обмотала скотчем, чтобы не намокла. Нашла в шкафу старый ремешок и аккуратно застегнула его на шее собаки вместо ошейника.
— Отнеси хозяину, — сказала я. — Или кому положено.
Собака посмотрела на меня. Хвост — тук-тук. И пошла вниз по лестнице.
Весь рабочий день я ждала звонка. Проверяла телефон каждые полчаса. Тишина.
Вечером вернулась домой — ни сообщений, ни пропущенных.
Может, она всё-таки ничья? Может, хозяина больше нет?
Но тогда откуда она знает этот подъезд?
На следующий вечер раздался стук в дверь.
Я открыла.
На пороге стоял мужчина.
Ему было чуть за сорок. Широкоплечий, но сухой, почти худой — рубашка сидела неловко, будто досталась от кого-то другого. В руках он держал красный поводок, и этот цвет я узнала сразу.
— Здравствуйте, — произнёс он негромко, низким голосом с лёгкой хрипотцой. — Я по поводу записки. Это моя собака.
Красная лента была потёрта у ручки. Я вспомнила: видела её раньше, когда сосед выгуливал собаку — регулярно, утром и вечером. Тихий пожилой мужчина из квартиры напротив.
Борис Семёнович.
— Вернее, — уточнил мужчина, — это собака моего дяди. Он здесь жил. В соседней квартире.
— Я знаю, — сказала я. — Борис Семёнович.
Он кивнул.
— Он умер четыре месяца назад.
Я помнила. Осень, объявление в подъезде: «Громов Борис Семёнович, 1953 года рождения, скончался…» Тогда я просто прошла мимо, отметив про себя: сосед. Мы почти не общались — только здоровались. «Доброе утро» — «Доброе утро». И всё. А потом стало тихо. Квартира напротив опустела.
— Я его племянник, — продолжил мужчина. — Кирилл. Родственник дальний, больше никого не осталось. Мне досталась квартира и… она.
Он кивнул на поводок.
— Рыжая.
— Так её зовут? — спросила я.
— Так дядя называл. По документам имя длинное, официальное. Но для него она была просто Рыжей.
Я отступила в сторону.
— Проходите.
Он немного замешкался, но вошёл. Окинул взглядом прихожую — тесную, с коридором в комнату и кухней слева.
— Я не понимаю, — сказала я. — Она приходит ко мне. Каждый день. Уже неделю.
Кирилл тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу — усталость была заметна.
— Я знаю. Я за ней следил. Каждое утро она убегает. Я думал — гуляет. А она приходит сюда.
— Сюда? Ко мне?
— В этот подъезд. На этот этаж. — Он посмотрел прямо на меня. — Она его ищет.
Сначала я не поняла. А потом словно ток прошёл по телу.
— То есть…
— Квартира дяди — напротив вашей. Тот же этаж, тот же подъезд. Она запомнила дорогу. Каждое утро выбегает, приходит, сидит у двери, ждёт. Потом уходит. И так снова и снова.
Мне стало зябко. Собака приходила не ко мне. Она ждала его. Бориса Семёновича — тихого старика, который каждый день гулял с ней во дворе. «Доброе утро» — «Доброе утро». Его нет, а она всё ещё ждёт.
— Почему тогда ко мне? — спросила я. — Его квартира же напротив.
— Там теперь я, — ответил Кирилл. — Другой запах, другой голос. Она не принимает. А здесь… может, запахи подъезда. Или помнит, как он проходил мимо вашей двери. Не знаю.
Он замолчал. Стоял в моей прихожей с красным поводком и явно не понимал, что говорить дальше.
— Я не справляюсь, — признался он наконец. — Она тоскует. Почти не ест, не играет. Целыми днями лежит в прихожей. А я… — он развёл руками. — Я для неё чужой.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки. Кирилл сел на табурет, ссутулившись, будто плечи стали тяжелее.
— Я въехал два месяца назад, — сказал он. — Пока шло оформление, она жила у соседки снизу. Потом я приехал и забрал её.
— Вы не местный?
— Из Рязани. Работаю инженером на заводе. Посменно. — Он помолчал. — Дядю видел лет десять назад. На похоронах его жены. Потом он остался один. С Рыжей.
Я налила чай, добавила сахар — он кивнул, значит, угадала.
— Он болел?
— Сердце. — Кирилл сделал глоток. — Не выдержало. Умер тихо. Нашли через три дня. Рыжая всё это время была рядом. Не ела, не пила. Просто сидела.
Я представила: пустая квартира, тишина. И собака — верная, рыжая. Ждёт, что хозяин вот-вот проснётся. А он уже никогда не проснётся.
— Мне её жалко, — сказала я. — Но я не знаю, чем могу помочь.
Кирилл поставил чашку.
— Вы уже помогаете. Она к вам идёт — значит, ей здесь легче. Может… — он запнулся. — Может, вы будете иногда пускать её? Хоть ненадолго?
Я посмотрела на него. Мужчина за сорок, один, с собакой, которая его не принимает. И я — почти сорок, одна, с пустой квартирой.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть приходит.
На следующее утро Рыжая снова постучала — точнее, я услышала знакомый звук. Я открыла. Она сидела на коврике, хвост тихо бил по полу.
— Привет, — сказала я. — Заходи.
Она вошла. Впервые за всё время — не осталась у порога, а прошла внутрь. Обнюхала прихожую, заглянула в комнату, потом вернулась на кухню и села у моих ног.
Я поставила миску с кормом. Она ела спокойно, без спешки. Потом подошла ко мне и ткнулась носом в колено — тёпло, доверчиво.
— Скучаешь по нему?
Она молчала. Только смотрела — карими, умными, очень грустными глазами.
Я погладила её по голове.
— Я тоже скучаю, — сказала я. — По-своему.
Рыжая положила голову мне на колени. Тяжёлую, тёплую. Мы сидели так молча — минуту, может, две. Потом она поднялась и ушла.
Вечером позвонил Кирилл.
— Она вернулась, — сказал он. — Спокойно. Без скулежа. Поела даже.
— Хорошо, — ответила я. — Пусть приходит по утрам. Я всё равно рано встаю.
— Спасибо… — он помолчал. — Можно мне тоже как-нибудь зайти? С ней.
Я задумалась. Чужой мужчина, почти незнакомый. Но он говорил так осторожно, будто боялся отказа.
— Можно, — сказала я.
В субботу он пришёл утром. С Рыжей на поводке и пакетом в руках.
— Я кое-что принёс.
В пакете оказалась старая керамическая миска — с отколотым краем, с полустёртым рисунком цветов.
— Дядина, — сказал Кирилл. — Рыжая всегда ела из неё.
Я взяла миску — тяжёлая, шершавая. Чья-то жизнь.
Я насыпала корм. Рыжая подошла, понюхала — и вдруг хвост закрутился. Она ела быстро, жадно, как не ела всю неделю. Потом посмотрела на меня.
— Узнала, — сказал Кирилл, и голос у него дрогнул.
Дальше всё пошло медленно. Прогулки, чай, разговоры. Рыжая оживала. А мы — тоже.
Иногда, чтобы начать новую жизнь, нужно просто открыть дверь.
Иногда — чтобы кто-то тихо постучал в неё хвостом: тук-тук.
