Утренняя служба шла спокойно, без суеты. Всё привычно и размеренно: знакомые слова молитв, одни и те же лица — в основном пожилые женщины, человек десять, не больше. Отец Николай служил уже двадцать три года и давно перестал ждать, что в будний день храм вдруг наполнится народом.
Он почти завершил службу, когда услышал тихий скрип входной двери.
Поднял глаза — и замер.
По центральному проходу неторопливо, словно по собственной квартире, шла кошка.
Серая, пушистая, с белым пятном на груди. Хвост держит трубой. Уверенная походка, будто точно знала, куда направляется.
Прихожанки зашептались — кто перекрестился, кто всплеснул руками. А кошка невозмутимо прошла мимо икон и свечей и устроилась прямо у алтаря.
Свернулась клубком, положила мордочку на лапы и застыла. Только жёлтые глаза оставались открытыми — смотрели пристально, не мигая.
У отца Николая внутри всё сжалось.
Он узнал её.
Господи, как она здесь оказалась?
Руки дрогнули. Батюшка на мгновение прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, но перед внутренним взором сразу возникла Анна Сергеевна.
Тихая пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами. Жила одна в старой двухкомнатной хрущёвке на окраине. В храм приходила каждое воскресенье — медленно, опираясь на палочку, но неизменно.
И всегда кормила кошек у подъезда.
— Они ведь тоже Божьи твари, батюшка, — сказала она однажды, когда он приходил к ней с причастием. — Разве можно их не жалеть?
А Маркиза была её особенной любимицей. Серая пушистая кошка, которую Анна Сергеевна подобрала ещё крохотным котёнком, выходила, выкормила. Та отвечала преданностью — не отходила от хозяйки ни на шаг.
Когда батюшка навещал её в последний раз — недели три назад, наверное, — Маркиза сидела на подоконнике и внимательно смотрела на старушку. Будто понимала что-то своё.
— Батюшка, — прошептала тогда Анна Сергеевна, — если что со мной, вы уж Маркизу не оставьте. Она у меня умная.
Он тогда лишь кивнул, мягко сжал её руку.
И вот теперь Маркиза лежала у алтаря.
И отец Николай всё понял. И внутри стало холодно.
Служба закончилась будто в тумане.
Он дочитывал молитвы почти машинально — губы произносили слова сами, а в голове звучало одно: нужно идти. Сейчас же.
Прихожанки расходились медленно, со свечами, с шёпотом. Несколько раз оглядывались на кошку — та по-прежнему лежала у алтаря, неподвижная.
— Батюшка, а это… — начала одна из бабушек, но он только махнул рукой:
— Потом. Всё потом.
Он снял ризу, надел обычную рясу — пальцы дрожали так, что пуговицы не сразу поддались.
Господи, пусть я ошибаюсь.
Но он знал. Всем существом знал — не ошибается.
Маркиза подняла голову, когда он приблизился. Долго посмотрела ему в глаза и тихо мяукнула.
Один раз.
Словно сказала: понял? Ну и хорошо.
— Пойдём, — прошептал батюшка, протягивая руку.
Кошка встала, потянулась, как после сна, и направилась к выходу. Он — за ней.
На улице было пасмурно. Ветер трепал голые ветви, гонял по асфальту сухую листву. До дома Анны Сергеевны — минут пятнадцать ходьбы.
Отец Николай шёл быстро, почти спешил. Маркиза не отставала — лапки мелькали, пушистый хвост развевался.
Только бы успеть.
Хотя он понимал: если кошка пришла в храм и легла у алтаря — значит, всё уже случилось.
По дороге он вспоминал Анну Сергеевну — как она сидела в кресле у окна, укутанная пледом. Как улыбалась при его появлении. Как дрожащей рукой крестилась, принимая Святые Дары.
— Вы знаете, батюшка, — сказала она тогда, три недели назад, — я не боюсь. Честно. Жизнь прожила хорошую. Муж любимый был, дочка выросла. Внуки есть, правда, далеко, почти не видимся. Но Господь меня не оставлял. Никогда.
— И не оставит, — ответил он.
Она тихо вздохнула:
— Я это знаю. Только одиноко всё равно. Маркиза рядом, конечно. Но в доме так тихо.
Тогда он не придал этим словам особого значения. Посочувствовал, поговорил, утешил. Не понял, что это, возможно, было прощание.
Вот и знакомый подъезд — серый, облезлый, домофон давно сломан. Третий этаж, лифт не работает, как всегда.
Батюшка поднимался, держась за перила. Сердце стучало — то ли от спешки, то ли от тревоги.
Маркиза бежала впереди. Остановилась у двери — той самой, с облупившейся краской и старым номером «37».
И села.
Отец Николай постучал.
Раз. Два. Три.
Тишина.
Нажал на звонок — старый, скрипучий. Его глухой звук разнёсся по квартире.
Никто не открыл.
— Анна Сергеевна! — позвал он. — Анна Сергеевна, это отец Николай!
Тишина.
Он прислонился ухом к двери. Может, не слышит? Всё-таки возраст, слух уже не тот.
Но внутри было слишком тихо.
Батюшка опустился на корточки, посмотрел на Маркизу. Та не отводила взгляда от двери.
Дрожащими руками он достал телефон, набрал номер участкового — того самого, который помогал год назад, когда в храм забрался пьяный бродяга.
— Алло, Пётр Иванович? Это отец Николай. Да, из церкви. Мне нужна помощь. Срочно. Пожилая женщина, не открывает. Боюсь, что… в общем, дверь нужно вскрыть.
Голос участкового звучал спокойно:
— Адрес?
— Ленина, тридцать два, третий этаж, квартира тридцать семь.
— Понял. Выезжаю.
Батюшка опустил телефон и сел прямо на пол, прислонившись к стене.
Маркиза подошла, потёрлась о рясу. Тихо замурлыкала — жалобно.
Он погладил её по мягкой серой шерсти.
— Ты молодец, — прошептал он. — Умница. За мной пришла.
Кошка легла рядом.
И они сидели вдвоём.
А отец Николай думал о том, как редко навещал эту тихую старушку. Как не заметил, что ей, возможно, было хуже, чем она показывала. Что, может быть, она ждала.
Прости меня, Анна Сергеевна. Прости.
Участковый приехал через пятнадцать минут.
Пётр Иванович — грузный мужчина с уставшим лицом — тяжело поднялся по лестнице. Увидел батюшку, сидящего на полу, удивился:
— Отец Николай? Что случилось?
— Анна Сергеевна не открывает. Боюсь, что… — голос подвёл его.
Участковый кивнул. Ситуация была ему знакома.
— Подождите здесь.
Он громко постучал в дверь, по-служебному твёрдо.
— Анна Сергеевна Котова! Откройте! Полиция!
Тишина.
Пётр Иванович вынул из сумки короткий тяжёлый ломик. Аккуратно вставил его в щель между дверью и косяком, упёрся плечом и навалился всем весом.
Хруст. Скрежет. Дерево поддалось.
Ещё одно усилие — и замок треснул.
Дверь распахнулась.
Из квартиры повеяло застоявшимся воздухом, запахом лекарств и какой-то звенящей, густой тишиной.
Батюшка зажмурился, перекрестился и шагнул внутрь следом за участковым.
Прихожая была знакомой. На вешалке висело коричневое пальто Анны Сергеевны — старенькое, с потёртыми рукавами. У порога аккуратно стояли тапочки, ровно, как всегда.
Дальше тянулся коридор. Справа — комната.
Пётр Иванович толкнул дверь и замер на пороге.
Отец Николай заглянул через его плечо.
И сердце провалилось куда-то вниз.
Анна Сергеевна сидела в своём кресле у окна. Укутанная пледом. Руки сложены на груди. Голова чуть откинута назад.
Будто задремала.
Только лицо стало восковым. Безжизненным.
— Господи… — едва слышно выдохнул батюшка.
Участковый тяжело вздохнул, подошёл, на всякий случай коснулся запястья, проверяя пульс, и покачал головой:
— Давно уже. Дня три, думаю. А может, и больше.
Три дня.
Отец Николай медленно опустился на колени прямо у порога.
Три дня она пролежала здесь одна. В пустой квартире. И никто не пришёл. Никто не забеспокоился.
Дочь — в другом городе. Внуки — тоже далеко. Соседи? Кто сейчас замечает соседей.
И только Маркиза.
Только она осталась рядом. Сидела возле хозяйки. Не ушла, хотя форточка была приоткрыта.
И лишь потом, когда всё поняла, отправилась в храм.
— Вы её хорошо знали? — спросил участковый, доставая телефон.
— Да, — батюшка с трудом сглотнул. — Она моя прихожанка. Очень хорошая женщина.
— Родных надо уведомить. Документы где могут быть?
— В шкафу или в письменном столе, — голос дрожал. — Пётр Иванович, я сам дочери позвоню. У меня её номер есть, она оставляла на всякий случай.
Участковый кивнул:
— Хорошо. А я скорую вызову.
Отец Николай поднялся, подошёл ближе к креслу и всмотрелся в лицо Анны Сергеевны — спокойное, почти светлое.
Она не страдала. Господь забрал её тихо. Наверное, во сне.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не зашёл раньше. Не навестил.
Рука сама потянулась — осторожно коснуться седых волос.
Он перекрестил её и начал читать отходную — тихо, почти шёпотом. Слова молитвы текли сами, как слёзы.
А в дверях, не отрывая взгляда, сидела Маркиза.
Смотрела на хозяйку неподвижно.
И в этот момент батюшка ясно понял: эта кошка любила Анну Сергеевну сильнее всех её родных.
Сильнее дочери, что звонила раз в месяц.
Сильнее внуков, приезжавших раз в год.
Маркиза была с ней до последнего вздоха.
И даже после не оставила — пришла в храм, позвала на помощь.
Отец Николай опустился перед кошкой на колени и осторожно взял её на руки.
Маркиза не сопротивлялась. Прижалась к его груди, тихо, хрипловато замурлыкала.
— Всё, — прошептал он. — Всё, хорошая моя. Я о ней позабочусь. Обещаю. Похороним по-христиански. А ты теперь будешь со мной. Согласна?
И он заплакал.
Слёзы капали на мягкую серую шерсть, а он гладил Маркизу и думал о том, что настоящая любовь проявляется не в словах, а в поступках.
Анну Сергеевну хоронили через три дня.
Приехала дочь — бледная, с покрасневшими глазами, вся в чёрном. Внуков не привезла — далеко, да и учёба, сказала.
Из прихожан пришло человек двадцать — в основном те самые бабушки, что знали её. Пели «Со святыми упокой» тихо, дрожащими голосами.
Отец Николай служил отпевание. Читал молитвы и смотрел на гроб — на спокойное лицо Анны Сергеевны под белым платком.
Прости меня, раба Божия. За невнимание. За холодность.
А у самого гроба, на холодном храмовом полу, свернувшись клубком, лежала Маркиза.
Пришла сама утром, когда привезли гроб.
Легла — и не отходила.
Дочь попыталась её прогнать, взмахнула платком:
— Кыш отсюда! Не место тебе здесь!
Но батюшка остановил её:
— Оставьте. Пусть простится с хозяйкой.
Женщина хотела что-то сказать, но, встретившись с его взглядом, промолчала.
На кладбище Маркизу тоже взяли — не оставлять же одну. Всю дорогу отец Николай держал её на руках.
После похорон дочь подошла к нему:
— Спасибо вам. За всё. За то, что нашли её. Что сообщили.
— Не мне спасибо, — тихо ответил он. — Маркизе. Это она привела меня.
Женщина долго смотрела на кошку с каким-то странным выражением лица.
— Заберите её себе, — наконец сказала. — Мне некуда. И аллергия у меня.
— Я и собирался, — ответил батюшка.
Дочь кивнула и ушла, даже не обернувшись на свежую могилу матери.
Отец Николай остался стоять.
Смотрел на влажный холмик земли, на временный крест.
Анна Сергеевна. Тихая. Одинокая.
Сколько их — по квартирам, по домам? Живут, стареют, уходят — и никто не замечает. Никому не нужны.
Кроме кошек. Да Бога.
Он погладил Маркизу:
— Пойдём домой?
Кошка едва слышно замурлыкала.
С тех пор в храме, на подоконнике у алтаря, всегда лежала серая пушистая кошка.
Прихожане приносили ей угощения, гладили, шептали:
— Вот умница. Святая душа.
Отец Николай только тихо улыбался.
А по вечерам, перед сном, он садился в кресло, брал Маркизу на колени и гладил её мягкую шерсть.
Кошка жмурилась и мурлыкала.
И в её жёлтых глазах отражался свет лампады.
Тихий. Негасимый. Вечный.
