Эту историю я услышал от своей родной тёти…
Когда она была совсем ребёнком, их семья жила в Тульской области — вместе с родителями и младшим братом. Их дом находился на совхозной пасеке, в нескольких километрах от ближайшей деревни.
Отец работал пчеловодом, а мать помогала ему в этом деле.
Условия жизни были весьма суровыми: в доме не было ни телефона, ни электричества. Воду привозили в специальных цистернах, газ использовали в баллонах, а керосин для ламп выдавался через совхоз.
Это было тяжёлое послевоенное время. Мёд считался ценным продуктом, поэтому пасека нередко становилась целью для воров.
На ночь туда назначали сторожа. Он приезжал каждый вечер на телеге, запряжённой совхозной лошадью. На тёмное время суток ему выдавали ружьё, которое днём хранилось у пчеловода.
Сам пчеловод тоже имел право воспользоваться оружием в случае опасности. А зимой, когда ульи пустовали, а пчёлы зимовали в омшанике, ружьё использовали, чтобы отпугивать волков, если те выли неподалёку в лесу.
В общем, все знали: у пчеловода есть оружие.
Ружьё, правда, всегда было разряжено. Его заворачивали в одеяло и прятали на шифоньере у самой стены. Детям строго запрещалось даже прикасаться к нему.
Дом стоял на поляне между садом и лесом, поэтому кошки там были необходимостью — они защищали жилище от мышей, крыс и других мелких лесных вредителей.
Но отношение к ним было довольно холодным и утилитарным. Их не кормили, полагая, что сытая кошка перестанет охотиться. И им даже не давали имён, как, например, курам. Зато у собак, коровы и коз клички были.
Серая кошка, жившая у них, была отличной охотницей. Она бесстрашно расправлялась с крысами, но никакой благодарности за это не получала.
Дети прозвали её «ведьмой» и откровенно боялись. Причина была в её странной манере мурлыкать — громко, напряжённо, почти угрожающе.
Она могла застыть, уставившись жёлтыми глазами в пустоту, вытянуть шею, а шерсть при этом вставала клоками. В сумерках, при слабом свете керосиновой лампы, это выглядело особенно жутко.
Кошка могла долго сидеть, не двигаясь, словно что-то выжидая или наблюдая. И при этом громко мурчать, будто обращаясь к чему-то невидимому в тёмном углу…
В семье её не любили. Мать гоняла её веником за попытки стащить еду с кухни, дети таскали за хвост, ловили и подбрасывали, смеясь над тем, как она ловко приземляется на лапы и стремительно убегает.
Однажды ей даже обрезали вибриссы. После этого кошка какое-то время перестала ловить мышей, сильно исхудала. А на руках у детей постоянно были царапины — что неудивительно при таком обращении. Мать из-за этого считала её злой и агрессивной.
Как-то раз девочка по имени Тома осталась дома одна. Мама уехала с младшим братом в город, а отца вызвали помогать на другую пасеку.
Перед уходом отец строго наказал Томе запереть дом и никуда не выходить до возвращения матери. Она так и поступила. Но при этом распахнула окно и устроилась на подоконнике, лежа на животе и рисуя.
Дом стоял в уединённом месте — вокруг сады и лес. Мама часто пугала детей рассказами о беглых преступниках, которые якобы могли скрываться где-то поблизости.
Сейчас тётя, конечно, понимает, что такие истории были скорее способом удержать детей дома. Вряд ли кто-то действительно бродил там постоянно. Но тогда, в десять лет, она верила каждому слову, и потому никуда одна не уходила.
Однако, как оказалось, родительские страхи о «лихих людях», которые могут появиться в этих местах, были не совсем беспочвенными…
За окном уже вовсю цвели вишни, и Тома почти свешивалась наружу, едва удерживаясь носками на полу — ей хотелось вдохнуть аромат и рассмотреть, как белые лепестки рассыпаются по зелени, будто молочные брызги. В те годы она мечтала стать художницей.
И вдруг девочка почувствовала: на неё кто-то смотрит. Это ощущение было странно знакомым — словно брат наблюдает за её рисунком или мама задумчиво следит, пытаясь представить, кем она вырастет, ведь, по мнению матери, художник — не самая подходящая профессия для женщины.
Но сейчас Тома была дома одна…
Она обернулась — и встретилась взглядом с кошкой, той самой «ведьмой». Жёлтые глаза, словно треснувшие леденцы, были устремлены прямо на неё. Кошка смотрела неотрывно, почти осмысленно, и от этого становилось жутко — будто она хотела что-то сказать.
Томе стало по-настоящему не по себе. В порыве тревоги она схватила кошку и засунула её в остывшую после ночи печь.
Та не сопротивлялась — свернулась клубком в ещё тёплой золе и тут же затихла. Тома прикрыла заслонку, даже не подумав, что животное может задохнуться, и вернулась к своему рисунку…
В мае за окном никогда не бывает полной тишины. Ветер шуршит листвой, жужжат насекомые, где-то потрескивают ветки, словно кто-то невидимый бродит поблизости. Иногда подаст голос лесная птица, а воробьи чирикают так, будто звенит мелочь в кармане — звук, который почти не замечаешь.
Поэтому Тома не сразу обратила внимание на шорох в вишнях. Лишь когда прямо перед собой увидела человеческое лицо, всё внутри у неё оборвалось.
Она резко отшатнулась в комнату, но незнакомец уже навалился грудью на подоконник, и закрыть окно стало невозможно.
Это был молодой мужчина с неприметной внешностью и грязным лицом. Кожа на нём лоснилась, как от жира, поры были чёрными и крупными.
От него пахло перегаром и табаком. Можно было подумать, что это тракторист с поля или водитель, застрявший где-то неподалёку.
— Ты чего тут? Одна, что ли? А папка дома? — говорил он, ощупывая подоконник, чтобы удобнее перелезть внутрь. — А мамка где, на пасеке?
Тома честно отвечала, надеясь, что он уйдёт. Но он уже оказался в комнате.
— Тебя звать-то Тома? Том, давай дружить. Мне папка твой собирался ружьё показать, там затвор сломан, я ему починить обещал. Покажь, а? Мне ждать некогда…
Девочка растерялась. Она молчала, одновременно веря его словам и понимая, что трогать ружьё нельзя.
— Том, а что тут у вас?
Он открыл нижние дверцы буфета. Оттуда потянуло запахом старого дерева, мёда и засохших крошек.
— О, беленькая!
Он вытащил бутылку водки, которую родители держали на случай визита председателя, и открыл её одним движением — словно шею цыплёнку свернул.
Парень достал две чашки, налил. В одну — до краёв, в другую — немного, небрежно, почти брезгливо.
Тома неловко чокнулась с ним и выдавила улыбку. Ей казалось, что перед ней знакомый отца, гость, которого нужно угостить, нельзя обидеть отказом.
Её альбом лежал на полу у самых его сапог — и будто не существовал для незваного гостя. Он мог наступить на него в любой момент, и от этого хотелось плакать. Тома сдерживалась, сжимала губы, стыдясь слёз.
— Том, Том, ты чего? Ну-ка, не реви, на вот, для спокою, ты ж большая девчонка уже, красивая.
Он крепко схватил её за плечо и поднёс чашку к губам, слегка ударив по зубам.
— Выдохни, как мужики делают. Видала? И выпей!
Запах спирта обжёг нос.
Тома стиснула челюсти и отворачивалась, пытаясь уйти от чашки. Она понимала: если начнёт отбиваться руками, он их перехватит — и тогда бежать уже не получится.
И вдруг раздался звук — глухой, нарастающий рокот. Сначала где-то далеко, потом всё ближе, словно из-за сосен к дому приближался мотоцикл.
Парень замер и поставил чашку:
— Чтой-то?
— Папку председатель везёт!
Тома метнулась к двери, а мужчина тут же перевалился обратно через подоконник и исчез среди вишнёвых веток…
Выбежав во двор, девочка вдруг поняла: вокруг тишина. Только насекомые жужжат да кукушка где-то в лесу.
Это не мотоцикл. Это кошка замурлыкала в печке — и звук, отражаясь, стал похож на гул мотора.
Тома кинулась обратно, открыла печь, выпустила кошку. Потом ещё долго сидела на кухне, запершись, и смотрела, как та ловит полосы света, скользящие по полу.
Больше в тот день ничего страшного не случилось.
После этого случая отношение к кошке изменилось. Она больше не была безымянной «ведьмой». Её назвали просто — Мура. Но даже это имя стало знаком уважения. Теперь детям казалось, что кошка не призывает что-то из темноты, а, наоборот, удерживает там то, чему там и место…
История Муры получила продолжение зимой — и снова оказалась связана с печкой и спасением.
В сумерках за соснами выли волки. Отец выходил на крыльцо и стрелял из того самого ружья, которое теперь хранил не на шкафу, а в специально сделанном тайнике в тамбуре.
Выстрелы отпугивали зверей.
Но однажды младшему брату Томы, Васильку, после сказки «Три поросёнка» приснилось, что волки могут попасть в дом через трубу. Во сне кто-то сказал ему:
«Иди, закрой!»
Мальчик проснулся среди ночи, поставил табуретку на плиту, дотянулся до вьюшки и закрыл её.
После этого спокойно вернулся в постель и уснул.
Первой от угарного газа начала задыхаться Мура. Она ходила по дому, шатаясь, натыкаясь на стены и мебель, издавая глухие, протяжные звуки, похожие на стон.
Мать проснулась от этого, распахнула вьюшку, открыла окна и двери, разбудила детей. Встал и отец.
Удивительно, но Василёк вспомнил свой сон.
— А где Мура? — спросила Тома.
Но кошки уже не было. Она выбежала наружу, оставив следы, ведущие к сараю.
Отец сходил туда с фонарём, но не нашёл её. Решил, что она спряталась и вернётся утром.
Ночью пошёл снег, занёс все следы. А утром Муры не оказалось.
Искать её было негде. Дети плакали, взрослые чувствовали вину — кошка снова спасла их, а они не уберегли её. Да ещё и волки бродили рядом…
Мать рассказывала эту историю всем. Рассказала и водовозу, который через неделю привёз воду на санях.
— А какая у вас кошка была? Серая? И громкая такая, ночью замурлычет — проснёшься? Она, похоже, у нас. Жена неделю назад под окном подобрала.
Это действительно оказалась Мура. Она пробежала несколько километров до крайнего дома совхоза «Искра», где жила семья водовоза. Видимо, успела добраться до снегопада.
— Вот почему говорят: «Носится, как угорелый!» Теперь знаем, — сказал водовоз, когда семья приехала за кошкой.
Мура прожила ещё долго. Тома часто рисовала её. Эти рисунки сохранились — я сама их видела. Они вместе с натюрмортами и пейзажами помогли ей поступить в художественное училище.
Можно сказать, Мура помогла ей и в этом.
А Василёк — это мой отец.
