Артём всем своим существом терпеть не мог это место.
Он стоял на крыльце старого деревенского дома, засунув руки глубоко в карманы куртки, и наблюдал, как низкое, тяжёлое небо лениво проливается мелким, холодным дождём. Вокруг — ни единой живой души. Только сырая трава, оголённые ветви деревьев и далёкий, тоскливый лай собаки, доносящийся из-за огородов.
Ещё месяц назад его жизнь была совсем другой. Город, привычная квартира, стабильный интернет, друзья, с которыми можно было до глубокой ночи зависать в «Доте». А теперь — глухая деревня, которую мать с нежностью называла «родовым гнездом», а он про себя — не иначе как «ссылкой».
Мама улетела в длительную командировку во Вьетнам, извинилась, обняла и сказала: «Сынок, потерпи немного. Поживёшь у бабушки, подышишь свежим воздухом, отдохнёшь от города». Бабушка — Вера Ивановна — была для него почти чужим человеком: видел он её последний раз лет пять назад. Тогда она встретила его на станции, крепко обняла сухими, сильными руками, и в глазах у неё стояли слёзы. Артём тогда мысленно приготовился к бесконечным заботам, пирожкам и сказкам, но всё оказалось иначе.
Вера Ивановна была немногословной, строгой женщиной, с руками, навсегда пропитанными землёй, и запахом дыма и сена, который, казалось, не исчезал никогда. Её дом — старый, деревянный, с огромной печью и скрипучими половицами — стоял на самом краю деревни, почти упираясь огородом в густой тёмный лес. Интернета не было вовсе, связь ловилась только на бугре возле кладбища, а друзья в городе, судя по их сторис, прекрасно обходились без него.
— Чего приуныл? — послышался сзади голос.
Артём обернулся. В дверях стояла бабушка — в фартуке, с мокрыми руками после мытья посуды.
— Дождь, — коротко ответил он.
— Дождь — это хорошо, — спокойно сказала она. — Земля напитается. Грибы пойдут.
— Угу… грибы… — без особого энтузиазма отозвался он.
Бабушка посмотрела на него внимательно, но ничего больше не сказала и ушла обратно в дом.
Он остался один. Дождь усилился, и пришлось зайти внутрь. Артём бродил по комнатам, разглядывая старые фотографии на стенах, пожелтевшие газетные вырезки. Всё казалось чужим, далёким, не имеющим к нему никакого отношения.
На третий день тоска стала почти невыносимой. К пятому он начал ловить себя на том, что разговаривает вслух сам с собой. На седьмой — не выдержал, взял у бабушки корзину и отправился в лес, лишь бы выбраться из замкнутого пространства.
Перед уходом она сунула ему хлеб, щепотку соли и строго предупредила: «Вглубь не лезь, с тропы не сходи, к вечеру чтобы был дома». Артём кивнул, но слушал вполуха. Лес одновременно притягивал и настораживал. Высокие сосны уходили куда-то в небо, их вершины шумели, словно далёкое море. Воздух был густой, пах сыростью, хвоей и прелой листвой. Где-то стучал дятел, перекликались птицы.
Он шёл по узкой тропинке, лениво пинал шишки, срывал травинки и пробовал их на вкус — горькие, неприятные. Ни грибов, ни ягод не попадалось. Уже собираясь возвращаться, он вдруг услышал звук.
Тонкий, жалобный, напоминающий слабое мяуканье. Будто совсем крошечное существо из последних сил пыталось подать голос.
Артём остановился. Прислушался. Звук повторился — где-то слева, из густого ельника, где ветви переплетались так плотно, что почти не пропускали свет. Он осторожно шагнул туда, раздвигая колючие лапы, споткнулся о корягу, но удержался на ногах.
И тогда увидел его.
В небольшой ямке под корнями старой ели лежал зверёк размером с котёнка. Мокрый, грязный, с сбившейся шерстью. Его трясло мелкой дрожью. Уши — большие, с характерными кисточками на концах. Глаза — огромные, жёлто-зелёные, полные страха и немой просьбы о помощи.
— Ты кто такой?.. — прошептал Артём, присев рядом.
Зверёк тихо пискнул и попытался отползти, но сил у него почти не осталось. Тогда Артём заметил лапу — заднюю. Она была вывернута неестественно и опухла. На шерсти виднелись следы крови.
Рысёнок. Это понимание пришло мгновенно, без раздумий. Маленький, раненый, оставшийся один.
— Тише… — сказал он, протягивая руку. — Я не трону тебя, честно.
Рысёнок зашипел, показав крошечные клыки, но выглядело это скорее жалко, чем страшно. Артём осторожно, медленно, как когда-то показывала бабушка на примере раненых птиц, подхватил его, поддерживая снизу. Тельце оказалось лёгким, почти невесомым. Зверёк слабо царапался, пытался вырваться, но быстро обмяк и затих, только смотрел на него широко раскрытыми глазами и продолжал дрожать.
— Потерпи, — тихо сказал Артём. — Я помогу тебе.
Он спрятал рысёнка за пазуху, прижал к себе, стараясь согреть, и быстрым шагом направился обратно к тропе. Нужно было возвращаться домой — бабушка наверняка уже начала переживать.
Вера Ивановна встретила внука прямо на крыльце. Едва взглянула на его побледневшее лицо, испачканную куртку — и сразу нахмурилась.
— Где тебя носит? Я уж думала, заблудился…
— Ба, — перебил Артём, торопливо расстёгивая куртку. — Смотри.
Он осторожно вытащил рысёнка. Тот жалобно пискнул, зажмурился от света и снова задрожал всем телом.
Бабушка ахнула, всплеснула руками, а затем замерла, пристально вглядываясь.
— Рысёнок… — выдохнула она. — Господи, живой ещё. Где ты его нашёл?
— В лесу, под елью. Один, лапа сломана. Ба, давай оставим его, а? Ну пожалуйста! Он же там один пропадёт!
Она долго молчала, переводя взгляд с внука на зверька. Потом тяжело вздохнула.
— Заходи. Только грязь не развози.
Это было первое «можно», которое Артём услышал за всё время своей вынужденной жизни здесь.
Дальше всё закрутилось быстро.
Бабушка оказалась не только строгой, но и опытной в таких делах. Она принесла тёплую воду, чистые тряпки, бинты, йод. Артём держал рысёнка, крепко прижимая к себе, пока она осматривала повреждённую лапу.
— Перелом, — заключила она. — Не открытый, но уже не свежий, дня три-четыре прошло. Видно, от матери отбился — может, в капкан попал или веткой придавило. Сам бы не выжил.
— Мы сможем его вылечить? — с надеждой спросил Артём.
— Попробуем.
Она аккуратно наложила шину из тонких палочек, туго зафиксировала бинтом. Рысёнок кричал, вырывался, пытался царапаться, но Артём удерживал его, тихо приговаривая:
— Потерпи, маленький… Сейчас больно, а потом станет легче… Потерпи.
Когда всё закончилось, зверёк без сил лёг на старую фуфайку у печки. Он не ел и не пил, только лежал, настороженно глядя на людей. В его взгляде не было доверия — только страх.
— Привыкнет, — сказала бабушка. — А может, и нет. Дикий он, Артём. Не забывай.
— Помню, — ответил он. — Но он ещё маленький. Поймёт.
Он просидел рядом с ним до самой ночи, тихо разговаривал, гладил по голове. А когда пошёл спать — устроился прямо на полу рядом.
Утром рысёнок выпил половину миски тёплого молока.
Дни потянулись, и незаметно прошёл целый месяц.
Рысёнок, которого Артём назвал Бураном — за светлую грудку и серебристый оттенок шерсти — окреп, подрос и постепенно перестал бояться. Он уже не прятался при виде бабушки, позволял ей чесать себя за ухом. Но главным для него оставался Артём.
Буран следовал за ним повсюду, спал у него в ногах, сворачиваясь клубком, и громко требовал еды своим уже уверенным, даже нагловатым мяуканьем.
— Разбаловал ты его, — ворчала бабушка, наблюдая, как тот ловко стаскивает со стола хлеб. — Вырастет — на голову сядет.
— Пусть садится, — смеялся Артём. — Он мой друг.
— Друг… — вздыхала она. — Посмотрим, какой он тебе друг будет, когда в лес потянет.
Она часто напоминала, что Буран — зверь дикий, что рано или поздно уйдёт. Артём не хотел этого слышать. Ему было хорошо — впервые за долгое время.
Он перестал тосковать по городу, почти не вспоминал про телефон. Вставал рано, кормил Бурана, помогал по хозяйству, ходил в лес за дровами. Каждый день открывал для себя что-то новое: запах утреннего тумана, крики журавлей, шорохи под сараем.
Иногда он думал: а что, если бы тогда не пошёл в лес? Не услышал тот слабый писк? Буран бы погиб. А он остался бы один — злой, чужой, никому не нужный.
Теперь же у него был друг. Настоящий.
В середине августа в деревню нагрянули гости.
Артём с бабушкой работали в огороде, когда у калитки остановилась старая «Нива». Из неё вышли трое: двое мужчин в камуфляже и один парень лет шестнадцати с дерзким взглядом и бутылкой в руке. Местные. Артём уже видел их — шатались по лесу с ружьями.
— Здорово, хозяйка! — крикнул один. — Дело есть.
Вера Ивановна выпрямилась.
— Чего надо?
— Слышали, у вас зверь живёт. Рысёнок ручной. Продай. Заплатим хорошо.
Артём напрягся. Буран в это время спал в доме.
— Не продаётся, — коротко ответила бабушка.
— Да ладно тебе, — вмешался второй. — Зверь подрастёт — проблемы будут. А нам как раз для дела нужен. Шкура выйдет отличная.
У Артёма в глазах потемнело.
— Убирайтесь, — сказал он, шагнув вперёд.
Парень усмехнулся:
— О, заговорил. Ты, малой, не лезь.
— Я сказал — уходите, — повторил Артём, сжимая кулаки.
Мужик дёрнул калитку.
И в этот момент из дома раздался рык. Низкий, тяжёлый, пробирающий до костей.
Все замерли.
Из сеней вышел Буран.
Он уже не был тем жалким котёнком. Перед ними стоял молодой хищник — сильный, уверенный, с густой шерстью и горящими глазами. Он встал рядом с Артёмом и оскалил клыки.
— Ничего себе… — пробормотал один, отступая.
Парень уронил бутылку. Буран сделал шаг вперёд.
— Убери его! — закричал второй.
— Уходите, — спокойно сказал Артём. — И больше не возвращайтесь.
Он положил руку на загривок зверя. Буран замолчал, но не отступил.
Гости попятились, вскочили в машину и уехали.
Буран ещё немного смотрел им вслед, затем повернулся к Артёму и ткнулся носом в ладонь.
— Молодец… — тихо сказал он.
Вера Ивановна стояла на крыльце, сжав руки.
— Не зря всё это, — произнесла она. — Совсем не зря.
Осень пришла тихо. Лес окрасился в золото. Буран окончательно повзрослел. Всё чаще он уходил в лес на несколько дней, возвращался сытый, сильный.
Артём понимал: скоро придётся отпустить.
Однажды вечером они сидели на крыльце вдвоём.
— Ты уйдёшь, да? — тихо спросил Артём.
Буран лишь поднял уши.
— У тебя там своя жизнь… А я уеду обратно в город.
Зверь заурчал и перевернулся на спину.
— Я буду помнить тебя, — сказал Артём.
Буран смотрел долго, будто действительно всё понимал.
Утром его не было.
Следы вели в лес. Артём стоял на опушке и плакал.
Бабушка положила руку ему на плечо.
— Вернётся, — сказала она. — Такие возвращаются.
Но он не верил.
Прошла неделя. Накануне отъезда он сидел на крыльце, когда услышал шум мотора.
Те же люди. С ружьями.
— Выходи! — крикнули.
Бабушка встала перед ним.
— Убирайтесь!
— Где зверь? — усмехнулся мужик. — Продали или сбежал?
— Ушёл, — ответил Артём.
— Сейчас проверим…
Один поднял ружьё.
И тут из темноты донёсся знакомый рык.
Буран.
Он вылетел, как тень, сбил одного с ног. Остальные замерли.
И вдруг из леса вышли ещё тени. Несколько рысей окружили машину. Их глаза светились в темноте.
— Господи… — прошептал кто-то.
— Уходите, — сказал Артём.
Рыси зарычали. Мужики, бледные, в панике, вскочили в машину и уехали.
Стая исчезла так же тихо, как появилась.
Остался только Буран.
Он подошёл, ткнулся в грудь Артёма.
— Ты вернулся… — прошептал тот.
Буран лизнул его и ушёл вслед за другими. На этот раз — окончательно.
На следующий день Артём уехал.
Прошли годы.
Он вырос, устроился на работу, жил в городе. Но каждое лето возвращался к бабушке.
И однажды вечером увидел на опушке его — большого, сильного, с серебристой шерстью. Рядом стояли два рысёнка.
— Здравствуй, Буран, — тихо сказал Артём.
Зверь посмотрел на него и ушёл в лес.
Артём ещё долго стоял, глядя вслед, потом улыбнулся и вернулся в дом.
Он знал: они ещё увидятся. Потому что настоящая дружба не исчезает — она просто живёт. Всегда.
