Конец сентября выдался промозглым и неприветливым. Осень словно сердилась на всех вокруг: с яростью срывала листву с деревьев и превращала тропинки и дороги в липкую, скользкую жижу, по которой идти было одно мучение.
Жители небольшого села, уютно притулившегося между рекой и лесом где-то в глубинке, торопились укрыться в домах, бурча себе под нос нелестные слова в адрес ненастной поры года.
Степан Андреевич тоже спешил домой. Аккуратно обходя лужи и натянув капюшон своей старой, но любимой плащ-палатки, он шёл с добродушной улыбкой. Настроение у него было приподнятое: сегодня ему удалось аж пять раз подряд обыграть Петровича в шашки. Правда, коварная дорога то и дело заставляла вырываться крепкому словцу — уж слишком скользко было под ногами.
Два деревенских пенсионера давно взяли за правило по выходным сходиться за шашечной доской, совмещая игру с обсуждением сельских новостей и мировых событий.
Возле дома непутёвой Катьки Степан Андреевич поскользнулся и, чтобы не растянуться в грязи, схватился за штакетину забора. Переводя дух, он невольно заглянул во двор.
Сквозь редкую морось он увидел, как на крыльцо вышел Сеня — девятилетний сын Кати. Мальчишка был одет в поношенное трико и растянутый свитер, а в руках держал рваный тулуп. С этим тулупом он направился к собачьей будке и, пригнувшись, собирался туда залезть.
— Сеееня! — окликнул его Степан Андреевич.
Мальчик вздрогнул, выпрямился и обернулся.
— Ты это куда собрался? — спросил мужчина.
— Да я… с Филькой посижу. Там мамка… — Сеня махнул рукой и снова повернулся к будке.
— Погоди-ка, — остановил его Степан Андреевич.
Он открыл калитку и подошёл ближе.
— А ну-ка, Сеня, пойдём ко мне, — сказал он и, распахнув плащ-палатку, накрыл мальчишку, прижав к себе.
— Я без Фильки не пойду, — насупился Сеня, крепче сжимая тулуп.
— Ладно, бери и Фильку, — согласился мужчина.
Так они и дошли до его дома: два человека под одной плащ-палаткой и большой пёс, мокрый и перепачканный грязью.
Поднявшись на крыльцо, Степан Андреевич снял плащ, стряхнул воду и повесил его на гвоздь слева от двери. Рваный тулуп он забрал у Сени и положил на лавку.
Мальчик стоял молча и ждал, а пёс жался к его ногам.
— Так, — осмотрел их Степан Андреевич, — ты, Сеня, иди в дом, а Фильку сначала обтереть надо. Сейчас что-нибудь придумаем.
— Филя, жди, — серьёзно сказал Сеня.
Пёс энергично отряхнулся и послушно сел.
Порывшись в кладовке, мужчина нашёл старую скатерть и начал вытирать собаку. Филька фыркал, пытался помочь себе сам и тихонько порыкивал, но терпел. Он знал этого человека: тот иногда угощал его косточкой и никогда не был злым.
— Ну вот, теперь поедим, — улыбнулся Степан Андреевич. — Засиделся я у Петровича, про ужин и забыл совсем.
Накормив гостей, он уложил Сеню на диван и укрыл одеялом. Мальчик немного поворочался и быстро уснул. Филька лёг рядом, прямо на полу, положив морду на лапы, и тоже задремал.
— Эх, пацан… тяжёлое у тебя детство, — тихо проговорил Степан Андреевич, словно самому себе. — Катька совсем сломалась. А как не сломаться… почти всех родных похоронила, мужа потеряла. Не выдержала, надломилась.
Он помнил Катю совсем другой: весёлой светловолосой девчонкой, потом красивой девушкой, счастливой невестой. Помнил и её горе, когда отец погиб, сорвавшись с лестницы, когда мать, не пережив утраты, слегла с инсультом и прожила всего несколько месяцев. А потом умер Василий — муж Кати. Ковид забрал его внезапно. Сеньке тогда едва исполнилось пять.
Именно Василий подарил сыну Фильку на день рождения. Специально ездил в город, брал щенка восточно-европейской овчарки в питомнике. Он служил в пограничных войсках и мечтал воспитывать пса вместе с сыном… Не успел. Через два месяца после болезни его не стало.
Катя запила от горя. Сначала по выходным, потом и после работы. Сына она не била, но, прижимая к себе пьяной, плакала навзрыд. Сеня гладил её по голове, уговаривал не плакать, а она могла в истерике оттолкнуть мальчишку. Так Филька и стал для Сени самым близким существом.
Никто их не учил, но Сеня запомнил отцовские слова о том, как нужно воспитывать собаку. А Филька оказался умным псом — понимал мальчика с полуслова. Два несмышлёныша, человеческий и собачий, как-то сумели договориться между собой так, как не каждому взрослому под силу.
Вынырнув из воспоминаний, Степан Андреевич решил, что жалеть Катьку больше нельзя. Парня надо спасать — в детдом определить, иначе пропадёт. С этой тяжёлой мыслью он и уснул.
Опека сработала быстро. Осмотрели дом, поговорили с соседями и учителями и вскоре приехали за мальчиком.
Когда Сеню вели к машине, он с укором посмотрел на Степана Андреевича, стоявшего у забора. За мальчиком потянулся Филька.
Степан Андреевич подошёл к сотруднице опеки и попросил минуту поговорить. Он отвёл Сеню в сторону и серьёзно сказал:
— Сеня, не обижайся на меня. Потерпи немного. Я за Филей присмотрю, с мамой твоей поговорю, помогу ей. Обещаю, мы тебя домой вернём. Только потерпи.
Слова вырвались сами собой, но, увидев взгляд мальчика, Степан Андреевич понял: назад дороги нет. Он обязан сделать всё, чтобы спасти и ребёнка, и его мать.
Когда машину тронули, Филька рванул следом. Сеня попросил остановиться, вышел, обнял пса и прошептал:
— Иди домой, Филя, и жди. Я вернусь.
Пёс всё понял и послушался. Он вильнул хвостом, ткнулся мокрым носом в лицо мальчишки, лизнул его и, оглянувшись напоследок, побежал обратно в деревню.
На окраине села стоял Степан Андреевич. По щеке у него медленно скатилась одинокая слеза. Мужчины, конечно, не плачут — они просто тяжело переживают.
С того самого дня Степан Андреевич стал регулярно наведываться к Кате. Органы опеки ограничили её в правах и дали полгода испытательного срока. И мужчина, у которого никогда не было собственных детей, решил во что бы то ни стало помочь заблудившейся душе выбраться из ямы.
Деревенские бабёнки, как водится, шептались, посмеивались, строили догадки: мол, старый хрыч к молодой зачастил. И даже не догадывались, что стал Степан Андреевич для Кати не ухажёром, а строгим и справедливым вторым отцом.
Хотя повод для пересудов, надо признать, был. В день, когда Сеню увезли, Катя сорвалась и снова напилась. Степан Андреевич, увидев её в таком состоянии, уложил женщину в постель и остался ночевать.
Утром, когда Катя, с трудом разлепив похмельные глаза, увидела на старом диванчике скорчившегося мужика, она завопила от неожиданности.
Степан Андреевич вскочил. Спал он, не раздеваясь — только куртку снял да обувь оставил у порога.
— Ты чего орёшь? — рявкнул он. — Вчера надо было голосить, когда сына увозили. А ну, вставай с кровати! — и он потянулся к ремню на брюках.
— Ты ччего это… Андреич… ты ж стттарый… — испуганно забормотала Катя.
— Дура! Вылазь, говорю! Пороть буду!
Катя взвизгнула и попыталась спрятаться под одеяло, но и сквозь него хлёсткие удары по пятой точке чувствовались прекрасно.
— Ой, мамочки, ой, не буду больше, дядь Стёпааа! — доносилось из-под одеяла.
Филя, услышав крики хозяйки и суровый голос Степана Андреевича, забрался в будку и закрыл морду лапами…
Со временем, наблюдая, как меняется двор и дом Кати, деревенские бабы перестали язвить по поводу визитов Степана Андреевича. Более того, проникнувшись её бедой, они начали помогать — кто советом, кто делом, лишь бы ускорить возвращение Сени.
Полгода, наполненные работой и заботами, пролетели для Кати почти незаметно. А вот для Сени время в детдоме тянулось мучительно. Он тяжело переносил разлуку, несколько раз пытался сбежать, но воспитатели будто чувствовали его намерения и вовремя останавливали.
Сеня тосковал по маме, по Филе. Он не вспоминал её пьяные срывы — в памяти жило другое: как хорошо им было втроём с папой. По ночам мальчик плакал, а ещё ему часто снился Филька. Во сне пёс тянул его за шиворот из будки.
Степан Андреевич сам пришёл в опеку и настоял на создании комиссии, прекрасно зная, как у них всё затягивается — ещё полгода тянули бы.
Комиссия осмотрела дом, двор, опросила соседей и в итоге сняла с Кати все ограничения, разрешив забрать сына.
Когда Сене сказали, что сегодня за ним приедет мама, он сел на кровать и заплакал.
— Что ты, Сенечка, — мягко сказала воспитательница, гладя его по голове. — Радоваться надо, всё ведь хорошо. Собирайся, пойдём маму встречать.
Мальчик вышел из здания и увидел у крыльца маму. Она смотрела на него счастливыми глазами, но не могла сделать ни шага: ноги подкашивались, руки дрожали. Вина перед сыном сковывала её, и она не знала, как он её встретит.
А Сеня бросился к ней, обнял и снова заплакал.
— Я не одна, Сенечка, — прошептала мама.
Мальчик поднял на неё глаза, и она кивнула в сторону калитки, за которой был ограждён детдом. Там, за железными прутьями, стояли Степан Андреевич и Филька. Пёс подпрыгивал и повизгивал от нетерпения.
— Филькааа! — закричал Сеня.
Он обнимал пса, который норовил вылизать его с головы до ног, и шептал:
— А я видел, как ты меня из будки вытаскивал. А тётя Валя сказала: если пёс — друг, значит, он обязательно вытащит.
Потом мальчик подошёл к Степану Андреевичу, крепко, по-взрослому пожал ему руку и сказал:
— Спасибо вам, Степан Андреевич!
— А зови-ка ты меня дедом, Сеня, — улыбнулся мужчина. — Мамка твоя меня вторым папой называет, значит, я тебе теперь дед.
В этот момент к ним подошла Катя. Сеня посмотрел на неё, увидел вопрос в её глазах и утвердительно кивнул.
