Нина Павловна возвращалась из магазина с тяжёлыми сумками и размышляла о своём. Колени снова ныло, внучка обещала позвонить, но так и не объявилась, да и зима выдалась какая-то странная — то метель, то слякоть и грязь. Мысли крутились в голове, когда она вдруг споткнулась и едва не растянулась на асфальте.
Она обернулась — между ног юркнула рыжая дворняга. Худая до прозрачности, рёбра выпирают, шерсть сбилась клочьями.
– Куда прёшь, паршивка! — вырвалось у неё.
Собака даже не притормозила. Неслась так, будто её где-то ждали. В зубах она несла что-то похожее на кусок хлеба.
– Щенков, небось, где-то припрятала, — пробормотала Нина Павловна. — Весна скоро, вот и плодятся.
Она поправила сумку и пошла дальше, но неприятное ощущение не отпускало. Будто в этой картине было что-то неправильное.
На следующий день всё повторилось. Та же рыжая тень во дворе, тот же кусок в зубах, тот же маршрут — к заброшенному дому в конце двора, где раньше жила старуха Серафима. Полгода как её не стало, а дом стоял пустой и мрачный.
– Нина Павловна, гляди — опять твоя знакомая! — крикнула с балкона соседка Люська. — Каждый день одно и то же. И где она только еду добывает?
– Какую еду? — остановилась Нина Павловна.
– Да вон же, в зубах тащит. По помойкам лазит, наверное. Щенков кормит, материнский инстинкт.
– А ты уверена, что щенков?
– А кого ещё? Весна на носу, природа своё берёт.
Нина Павловна кивнула, но мысль застряла в голове занозой. Щенки — логично. Но что-то всё равно не сходилось.
Рыжая снова юркнула в щель покосившегося забора и исчезла во дворе заброшенного дома. Нина Павловна замерла.
«Что я, в самом деле? — одёрнула она себя. — Пойду посмотрю. Всё равно весь двор обсуждает».
Она осторожно пролезла в ту же щель. Забор жалобно скрипнул, но выдержал. Внутри царило запустение: крапива по пояс, битое стекло, ржавая утварь.
Из глубины двора донёсся тихий, едва слышный скулёж.
Нина Павловна пошла на звук, обогнула полуразвалившийся сарай и застыла.
Рыжая сидела у старой будки. Перед ней лежала большая чёрная собака с поседевшей мордой, привязанная к столбу короткой ржавой цепью.
Слепая.
Глаза затянуты мутной белёсой плёнкой, тело исхудавшее, шерсть сбита в колтуны. Она лежала на боку, едва дыша.
Рыжая аккуратно положила перед ней хлеб, подтолкнула носом и замерла.
Чёрная слабо пошевелилась, нащупала хлеб и принялась жадно грызть. Рыжая сидела рядом, не виляя хвостом, просто наблюдала.
Когда хлеб закончился, рыжая осторожно лизнула ей морду и улеглась рядом.
Нина Павловна стояла, не в силах сдвинуться. Глаза защипало.
«Господи… да она же её кормит. Каждый день. Сама голодная, а делится».
Сколько она простояла — не знала. Очнулась, когда рыжая подняла голову и посмотрела прямо на неё. В этом взгляде читалось: «Ну что стоишь? Иди или помогай».
– Сейчас… подожди, — прошептала Нина Павловна.
Она развернулась и побежала домой так, как не бегала уже лет двадцать. Колени протестовали, в боку кололо, но она не остановилась.
Дома сгребла всё съедобное — варёную курицу, кашу, колбасу, схватила миску с водой и поспешила обратно.
Картина осталась прежней: рыжая лежала рядом со слепой.
– Вот, — выдохнула Нина Павловна, присев. — Держи.
Она положила курицу перед рыжей, но та даже не двинулась. Смотрела только на чёрную.
– Ты что, глупая? Тебе самой есть надо, вон какая худющая.
Нина Павловна поняла. Переложила мясо к морде слепой собаки. Та оживилась, нащупала и начала жадно есть.
Рыжая сглотнула, но не тронула еду. Ждала.
И только когда чёрная насытилась, осторожно взяла оставшийся кусок.
– Вот так… — тихо сказала Нина Павловна.
Обе собаки долго пили воду. А она смотрела на них и вытирала слёзы.
– Ты чего ревёшь? — раздался за спиной голос Люськи.
Та стояла в проломе забора и во все глаза смотрела на происходящее.
– Вот кого она кормит, — тихо сказала Нина Павловна. — Не щенков.
Люська молчала, потом шумно втянула носом воздух.
– Кто ж её так оставил?
– Серафима, наверное. Держала на цепи. А как умерла, про собаку забыли.
– Полгода уже…
– Полгода сидит тут одна. И только эта рыжая нашла её. Кормит. Каждый день.
Люська присела рядом, погладила рыжую.
– Умница ты… умница.
К вечеру во дворе собрался почти весь подъезд. Кто-то принёс еду, кто-то старые одеяла. Мужчины пытались перекусить цепь, но та оказалась слишком толстой.
– Болгарку надо, — решил дядя Вася. — Завтра принесу.
Утром он вернулся с инструментом. Люди снова собрались во дворе.
– Осторожнее, Василич! — командовала Люська. — Не напугай!
Болгарка взвизгнула, посыпались искры. Чёрная собака вздрогнула, попыталась подняться.
Цепь лопнула.
– Всё, свободна, — выдохнул Вася, вытирая лоб.
Нина Павловна медленно опустилась на колени рядом с освобождённой собакой и бережно погладила её по голове.
– Ну что, пойдёшь со мной? – спросила она тихо. – Я тебя накормлю. У меня тепло. И рыжую твою заберу. Обеих заберу.
Чёрная собака едва заметно вильнула хвостом, словно поняла каждое слово.
Нина Павловна попыталась приподнять её сама, но быстро поняла — не справится, слишком тяжёлая.
– Дай я, – осторожно сказал дядя Вася, поднимая собаку на руки. – Куда нести?
– В третий подъезд. Квартира двадцать один.
Когда они пересекали двор, соседи молча расступались, провожая их взглядами. Рыжая семенила следом, не отходя ни на шаг, с прижатыми ушами и поджатым хвостом.
– Да не бойся ты, – тихо обратилась к ней Нина Павловна. – Обеих заберу.
У подъезда уже стояли привычные «дежурные» бабушки с лавочки.
– Нин, ты чего это? – неодобрительно протянула одна. – Собак в квартиру тащишь?
– Тащу, – коротко ответила она.
– Да они ж блохастые! Грязные! Вонять будут!
– Помою.
– А соседи что скажут?
– А что скажут? – вдруг выкрикнула Нина Павловна так громко, что сама вздрогнула. – Полгода эта собака тут на цепи сидела, слепая, голодная! И никто не заметил! Только вот эта рыжая, она заметила. А мы что? Мы мимо ходили!
Голос её задрожал и сорвался. Она тяжело перевела дыхание. Бабушки замолчали, пряча глаза.
– Я не знала, – пробормотала одна. – Серафима померла, а про собаку никто не сказал.
– Вот именно – никто не сказал! – Нина Павловна вытерла слёзы. – Никому не было дела.
Она повернулась и направилась к подъезду. Дядя Вася шагал следом, рыжая не отставала.
Дома Нина Павловна расстелила на полу старое одеяло, и дядя Вася аккуратно уложил на него чёрную собаку.
– Ну вот, – выдохнул он. – Тебе помочь чем?
– Нет, спасибо. Я сама.
Когда за ним закрылась дверь, Нина Павловна прислонилась к ней спиной. Рыжая сидела рядом с чёрной и внимательно смотрела на хозяйку. В её взгляде читалась такая явная благодарность, что сердце невольно сжалось.
– Ладно, – вздохнула Нина Павловна. – Давайте знакомиться. Я – Нина. А вас как звать?
Рыжая тихо тявкнула.
– Рыжей будешь. А ты, – она перевела взгляд на чёрную собаку, – будешь Чернушкой. Договорились?
Она принесла миску с кашей и мясом, поставила перед Чернушкой. Та осторожно понюхала, но есть не решилась — новая обстановка пугала.
– Давай, – Нина Павловна взяла небольшой кусочек и поднесла к морде.
Чернушка аккуратно взяла его с руки.
– Вот и умница, – прошептала Нина Павловна. – Ешь, ешь.
Она кормила её медленно, по кусочку, терпеливо и ласково. Рыжая наблюдала рядом, а затем неожиданно положила голову на колени Нине Павловне. И та поняла — это доверие, это благодарность.
Вечером позвонила Люська.
– Ну как там? Живы?
– Живы, – устало ответила Нина Павловна. – Спят обе сейчас.
– А ты что, не спишь?
– Не могу. Думаю.
– О чём?
Нина Павловна немного помолчала.
– О том, что мы, люди, иногда хуже животных. Собака – и та про другую не забыла. А мы мимо ходим. Каждый день мимо. И не видим. Не хотим видеть.
– Нин, успокойся.
– Не могу я успокоиться! – выкрикнула она. – Не могу! Потому что стыдно! Понимаешь? Стыдно! Перед этой собакой стыдно!
Она положила трубку, опустилась на пол рядом со спящими животными, обняла колени и тихо заплакала.
Прошла неделя. Чернушка постепенно крепла. Сначала только лежала и понемногу ела, затем стала подниматься на лапы — неуверенно, покачиваясь, но всё же вставала. Рыжая по-прежнему держалась рядом, словно поводырь.
– Вот поводырь у тебя, Чернушка, – говорила Нина Павловна. – Лучше не найдёшь.
История быстро разлетелась по двору — Люська постаралась.
– Ты слышала про Нину Павловну? – перешёптывались бабушки. – Собак приютила. Двух сразу!
– Да-да, слышала. Говорят, одна слепая была, полгода на цепи просидела.
– А вторая её кормила! Представляешь?
– Не может быть!
– Да говорю тебе! Люська сама видела!
Когда Нина Павловна выходила гулять с собаками, прохожие останавливались. Кто-то улыбался, кто-то качал головой.
– Нин, ты молодец, – как-то сказал дядя Вася. – Настоящий человек.
– Да какой я человек, – отмахнулась она. – Вот рыжая – настоящий человек. А я просто вовремя не прошла мимо.
Однажды вечером раздался стук в дверь. На пороге стояла молодая девушка.
– Здравствуйте, вы Нина Павловна?
– Я. А вы кто?
– Меня Аня зовут. Я слышала про ваших собак. Про то, как вы их спасли. И подумала… может, вам помочь чем? Я ветеринар. Могу Чернушку посмотреть. Бесплатно.
Нина Павловна растерялась:
– Бесплатно?
– Да. Просто хочу помочь. Можно?
– Проходите.
Аня долго и внимательно осматривала Чернушку, затем выпрямилась:
– Она старая. Больная. Зрение не вернуть. Но жить будет. Если правильно ухаживать.
– А как правильно?
Девушка достала лекарства:
– Вот это – витамины. Это – для суставов. А это – мазь для лап. Я всё запишу, как давать.
– Сколько я вам должна?
– Ничего, – улыбнулась Аня. – Это вам подарок. От меня и от всех, кто узнал вашу историю.
Глаза Нины Павловны вновь защипало.
– Спасибо.
– Это вам спасибо, – Аня погладила Рыжую.
Когда за девушкой закрылась дверь, Нина Павловна села на диван. Чернушка устроилась у её ног, Рыжая — рядом. И впервые за долгие годы она остро почувствовала: она кому-то по-настоящему нужна.
И это было счастье.
