Иван Петрович, для местных — просто дед Ваня, служил лесником в этих местах уже сорок лет. За ним числился огромный участок тайги — километров на пятьдесят вглубь от трассы, почти до самого горного хребта. Он ориентировался здесь без карты: знал каждую звериную тропу, каждую протоку, каждую низину. Помнил, где лоси выводят потомство, где держатся кабаны, где волчьи стаи устраивают логова. И прекрасно понимал, в каких местах браконьеры чаще всего расставляют свои ловушки.
Браконьеров он ненавидел по-настоящему, до глубины души. Не только из чувства долга перед природой, хотя и это было важно, а из-за той жестокой бессмысленности, с которой они калечили лесную жизнь. Капкану всё равно, кто в него угодил — волк, лисица или случайно забредший лосёнок. Он просто сжимает челюсти и держит, пока зверь не погибнет от голода, жажды или потери кр..ви. Иван Петрович находил такие ловушки, снимал их, ломал, уносил. Иногда рядом лежали уже м..ртвые животные, иногда ещё живые — искалеченные так, что приходилось избавлять их от мучений выстрелом.
Жил он один на кордоне, в старой избе, которую когда-то поставил его отец. Жена ум..рла десять лет назад, дочь вышла замуж и перебралась в город. Связь с внешним миром поддерживал по рации, раз в месяц выбирался в райцентр за припасами. Раньше рядом была лайка по кличке Тайга, верная и умная, но она ум..рла два года назад. Заводить новую собаку он не решился — слишком тяжело привязываться, зная, что снова придётся терять. Так и жил один — среди леса, тишины и воспоминаний.
В то утро он отправился в обход ещё затемно. Осень уже вступила в свои права, но снег пока не лёг — лишь холодные утренники серебрили траву инеем. Иван Петрович шёл вдоль края болота, проверяя, не раскинул ли кто сетей на тетеревов, когда вдруг уловил звук. Это был не крик и не вой — скорее тонкое, жалобное поскуливание, почти щенячье.
Он замер и прислушался. Звук доносился из густого ельника, метрах в ста от тропы. Осторожно, стараясь не трещать ветками, лесник направился туда.
Картина, открывшаяся перед ним, заставила его сердце болезненно сжаться.
Под старой елью лежала волчица. Её задняя лапа была зажата тяжёлым капканом. Ловушка — старая, ржавая — впилась намертво. Видно было, что зверь долго рвался, боролся, пока совсем не выбился из сил. Теперь волчица лежала на боку, тяжело дыша, и смотрела на приближающегося человека жёлтыми глазами, в которых смешались боль и изнеможение.
Чуть поодаль, в кустах, тесно прижались друг к другу четыре серых комочка. Волчата — совсем крохи, месяцев двух от силы. Они дрожали и тихо скулили. Увидев человека, малыши попытались зарычать — тонко, неумело, но с уже просыпающейся хищной решимостью. Мать в беде, рядом чужак — инстинкт подсказывал им защищаться.
Иван Петрович остановился. Волчица не отводила взгляда. В её глазах читались страх и страдание, но было и нечто иное — словно просьба. Она едва заметно повернула голову в сторону детёнышей, будто без слов говорила: «Их спаси. А на меня плевать».
— Глупая, — тихо произнёс Иван Петрович. — Я и тебя, и их спасу.
Он опустился на колени, вытащил из рюкзака монтировку и аккуратно начал разжимать железные челюсти капкана. Волчица вздрогнула, глухо зарычала, но не попыталась вцепиться в него. Она словно понимала: перед ней не враг, а единственный шанс выжить.
Металл поддался с тяжёлым скрежетом. Лапа выглядела страшно — мясо разорвано, кость, похоже, цела, но р..на глубокая и грязная. Волчица попыталась подняться, однако сил не хватило — она снова рухнула на землю и жалобно взвыла.
— Лежи, — твёрдо сказал Иван Петрович. — Сейчас разберёмся.
Он оглянулся на волчат. Те прижались друг к другу, уши прижаты, тела дрожат. Самый смелый шагнул вперёд и зарычал громче остальных. Лесник махнул рукой:
— Цыц, мелкий. Не до тебя.
Из рюкзака появились бинт, перекись, нож. Он промыл р..ну — волчица вздрагивала, скулила, но терпела. Присыпал стрептоцидом, аккуратно перевязал. Закончив, поднял глаза на малышей.
— Ну что, братва, — сказал он. — Идёмте к нам в гости. Мамку вашу одну не бросишь, а вас тут волки задерут.
Поймут или нет — выбора не было. Он осторожно поднял волчицу на руки — тяжёлая, под сорок килограммов. Волчата отпрянули, но не убежали.
— За мной, — тихо сказал он и двинулся к кордону.
После недолгой заминки волчата пошли следом. Мать уносят — значит, нужно идти за матерью.
Дорога к кордону
До избы было около трёх километров. Иван Петрович нёс волчицу, останавливался перевести дух, снова поднимал её. Волчата держались на расстоянии, но не отставали. Когда он делал привал, они садились неподалёку и молча наблюдали, блестя глазами из-под лап елей.
Дома он уложил волчицу в сенях, где было тепло. Она была без сознания — шок. Волчата подбежали, обнюхали мать, тихо заскулили. Тот самый смельчак снова зарычал на человека — не тронь.
— Ишь ты, охрана, — усмехнулся лесник. — Не трону, не бойся.
Он принёс воды. Волчица пришла в себя, попила и снова провалилась в забытьё. Убедившись, что мать жива, волчата забились в угол и оттуда следили за каждым его движением.
Первые дни
Всю ночь Иван Петрович не сомкнул глаз. Утром перевязал лапу — она уже не кров..точила, но воспалилась. Волчица пришла в себя, но подняться не могла. Смотрела на него внимательно и молча.
— Лежи, мать. Поправляйся, — говорил он.
К вечеру второго дня самый смелый уже осторожно подходил к миске с едой и тыкался носом в кашу. Остальные наблюдали из угла. На третий день ели все вместе. Лесник варил кашу с мясом, поил их молоком, которое специально купил заранее. Волчата постепенно привыкли к нему, перестали рычать, позволяли прикоснуться, если мать лежала рядом. Но стоило ей насторожиться — они мгновенно отскакивали.
На четвёртый день волчица поднялась. Шатаясь, припадая на больную лапу, но встала. Поела, а затем подошла к Ивану Петровичу. Он замер. Волчица приблизилась и осторожно коснулась носом его ладони.
— Ну, здравствуй, — тихо сказал он. — Выздоравливай.
Маленькие разбойники
Дальше началось то, к чему лесник оказался не готов. Окрепшие волчата превратились в настоящих чертенят. Они носились по сеням, таскали старые валенки, грызли всё подряд, устраивали возню и драки.
— Это что ж вы творите, разбойники! — ворчал Иван Петрович, отнимая у самого наглого изжёванный носок.
Тот смотрел наглыми жёлтыми глазами и мотал головой, не желая расставаться с добычей.
Волчица наблюдала со стороны. Лапа заживала, она уже выходила во двор, но в лес не уходила. Днём лежала на солнце, а волчата крутились вокруг. Иногда она поднимала голову и долго смотрела на лесника — спокойно, внимательно, будто благодарила.
Через неделю малыши освоили и избу. Если дверь забывали закрыть, они врывались внутрь, переворачивали всё на своём пути и с восторгом валялись на кровати. Иван Петрович сначала ругался, потом махнул рукой — всё равно скоро отпускать.
Самого смелого он назвал Серым. Тот особенно привязался к человеку: спал у его ног, провожал до колодца, встречал у калитки. Когда лесник чинил сети или точил топор, Серый укладывался рядом и клал голову ему на колено.
— Ты не волк, ты собака, — говорил Иван Петрович. — Забыл, кто ты есть?
Серый лишь поводил ушами и задремывал.
Прощание
Через две недели настал день выпуска. Волчица полностью оправилась. Лапа зажила, она уверенно бегала по двору и даже попыталась охотиться на кур. Лесник отогнал её вилами.
— Не балуй. Куры не твоя добыча.
Больше к курятнику она не подходила.
Утром Иван Петрович открыл калитку и шагнул к лесу.
— Ну что, мать, — обернулся он. — Пора вам. Вольным жить. Лес ждёт.
Волчица пошла вперёд, волчата — следом. На опушке она остановилась и обернулась. Лесник стоял на крыльце, ветер шевелил его седые волосы.
И вдруг он увидел то, во что трудно поверить: в её жёлтых глазах блестели слёзы. Настоящие. Они скатывались по морде и падали в траву.
Долго она смотрела на него. Потом развернулась и скрылась в лесу. Волчата исчезли следом.
— Прощайте. Живите долго, — тихо сказал Иван Петрович.
На душе было и тепло, и пусто.
Год спустя
Прошёл год. Всё шло своим чередом: обходы, снятые капканы, борьба с браконьерами. Волчат он вспоминал, но не ждал — дикие звери не возвращаются.
Однажды зимой, в лютую метель, он сбился с пути. Снег замёл тропы, фонарик погас, силы таяли. Он понимал: ещё немного — и замёрзнет.
Вдруг в снежной мгле мелькнула серая тень. Волк. Стоял в десяти метрах, смотрел. Потом сделал несколько шагов и оглянулся.
Иван Петрович пошёл за ним. Волк двигался медленно, то и дело оборачиваясь. Через некоторое время показалась знакомая тропа, а затем огонёк кордона.
На опушке волк остановился. Лесник всмотрелся — Серый. Повзрослевший, мощный, с густой шерстью. Те же жёлтые глаза, но без страха — с узнавания.
— Серый… Ты меня вывел?
Волк моргнул и исчез в снегопаде.
Память леса
С тех пор волки не трогали его хозяйство. Иногда в лунные ночи на опушке появлялись серые силуэты. Они сидели и смотрели на свет в его окне, а затем уходили обратно в лес.
Он знал — это они. Та, что прощалась со слезами, и её дети, ставшие вожаками своих стай. Они помнили.
Иван Петрович прожил ещё много лет. А когда пришёл его час, говорят, волки выли три ночи подряд так, что в округе никто не спал. Потом стихли.
И больше их не видели.
Старые охотники рассказывают: если заблудиться в тайге, иногда из темноты выходит серый волк с умными жёлтыми глазами. Он молча выводит к жилью и исчезает, не взяв даже куска хлеба.
Потому что так заведено. Потому что добро возвращается. И даже дикий зверь умеет помнить и быть благодарным.
