— Валька, да ты только посмотри — Рыжий наш совсем с катушек съехал! У подъезда засел, будто его туда приклеили, и близко никого не подпускает!
Тамара Степановна, крепкая и громогласная женщина из тех, кто способен и корову подоить, и мужчину как следует отчитать, даже не переводя дыхания, стояла на балконе второго этажа и отчаянно размахивала рукой, привлекая внимание соседки через двор. Голос её разлетался по утреннему посёлку настолько далеко, что даже дед Кузьмич, находившийся почти в конце улицы, сдвинул очки со своего места и поднял их на лоб.
Из-за калитки показалась Валентина Петровна — тоненькая, словно сухая жердь, с неизменной папироской в уголке рта. Она её практически никогда не курила, а держала больше для важного вида.
— Какой ещё Рыжий? Митькин кот, что ли?
— А кто же ещё! Его котяра. Сидит прямо возле двери в подъезд, а перед собой какой-то свёрток караулит. Я ещё около шести утра мусор выносила — он уже там был. Скоро девять, а этот даже с места не двинулся. Ещё и шипит на каждого, кто рядом проходит!
Валентина Петровна убрала папироску в карман халата и, прихрамывая, направилась через двор.
Любопытство иной раз действует лучше любого лекарства от ревматизма. Можно трое суток пролежать на диване, охая при каждом движении, но стоит услышать, что у соседей произошло нечто необычное, как ноги вдруг начинают слушаться, а спина сама собой распрямляется.
Рыжий действительно находился возле подъезда.
Сидел точно караульный на посту.
Кот был огромный, упитанный, с густой рыжей шерстью и белыми отметинами на груди. Левое ухо когда-то порвали, а на наглой морде читалось богатое жизненное прошлое: наверняка довелось ей повидать и собачьи клыки, и дворницкую метлу.
Формально Рыжий считался котом Митьки Сорокина, жившего в третьей квартире.
Правда, сам Митька всячески отрицал право собственности.
Говорил, мол, кот сам по себе, ничей, однажды пришёл — и остался.
Однако кормил его именно Митька. Он же разрешал Рыжему ночевать дома и даже беседовал с ним вечерами, когда жена Люська уезжала погостить к своей матери.
Перед котом на бетонном крыльце лежал непонятный свёрток.
Размером примерно с хлебную буханку, разве что немного крупнее.
Что-то было завёрнуто в серую ткань, а сверху крепко перетянуто бечёвкой крест-накрест. Узел выглядел необычно — аккуратный, морской, завязанный явно человеком, который умел это делать.
Рыжий продолжал сидеть рядом.
Причём не просто сидел.
Он охранял свёрток.
Стоило кому-нибудь приблизиться хотя бы на метр, как кот моментально выгибал спину, плотно прижимал к голове остаток повреждённого левого уха и начинал издавать настолько низкое, утробное предупреждение, что даже у бойкой Тамары Степановны по спине пробегал холодок.
— Вот ведь зверюга, — проговорила Валентина Петровна, остановившись примерно в двух шагах. — Рыжий, кыш отсюда! Кыш, кому говорю!
Кот даже не двинулся.
Только его толстый пушистый хвост, больше похожий на лисий, неторопливо и с каким-то особым достоинством качнулся из стороны в сторону.
Будто отвечал: слышу я тебя, бабка. Только совершенно не интересует меня твоё «кыш».
— Может, в свёртке еда какая-нибудь? — предположила Тамара Степановна, успевшая к этому времени спуститься во двор. — Мясо, например. Или колбаса.
— Да кто колбасу в старую тряпку заворачивать станет? До рынка двенадцать километров. Кто оттуда в такую рань пешком потащится?
К девяти часам возле подъезда собрался уже настоящий совет местных специалистов.
Пришёл дед Кузьмич — высокий, худой, похожий на засохший старый тополь, с кепкой, надвинутой почти на самые глаза.
Примчалась Ленка-почтальонша — рыжеволосая, конопатая, с большой сумкой через плечо.
Следом появился Серёга-сантехник. Он был человеком немногословным и неизменно носил в кармане разводной ключ. Без своего инструмента Серёга, похоже, чувствовал себя так, словно вышел на улицу неодетым.
Дед Кузьмич внимательно прищурился и указал палкой на подозрительный предмет.
— Бомба, — коротко объявил он. — Я такие ещё во время войны видел.
Ленка всплеснула руками.
— Кузьмич, ну какая ещё бомба? Кому понадобилось нас бомбить? Мы же обычный посёлок.
Старик нахмурился.
— А ты откуда знаешь? Враги повсюду.
Серёга усмехнулся.
— По телевизору много чего показывают. Вон и про пришельцев рассказывают. Это же не значит, что они именно сюда прилетели.
— А может, уже прилетели! — неожиданно раздалось сверху.
Все разом задрали головы.
Из окна третьего этажа выглядывала баба Зина — бывший школьный завуч, которой исполнилось восемьдесят два года. Женщина обладала таким характером, что перед ней когда-то побаивалось даже районное руководство.
— Никакие пришельцы тут ни при чём, — безапелляционно заявила она. — Это Нюрка из седьмой квартиры подбросила. Наверняка что-нибудь украла, а теперь прячет. Я всегда говорила, что в Нюрке есть гнильца. Ещё когда она в школе у Петьки Лосева ластик стащила, всё поняла.
Ленка осторожно возразила:
— Зинаида Васильевна, так Нюрке уже сорок пять. Может, человек с тех пор изменился?
— Люди не меняются, — решительно отрезала бывшая учительница. — Если кто в детстве чужие ластики таскал, тот и к старости не исправится. Я вам это как педагог с сорокалетним опытом заявляю.
А Рыжий тем временем продолжал свой караул.
В его жёлтых, почти янтарных глазах с тонкими вертикальными зрачками было нечто такое, от чего окружающим становилось тревожно.
Это не походило на злость.
И прямой угрозы в его взгляде тоже не было.
Скорее какая-то необычная, почти звериная серьёзность.
Древняя сосредоточенность.
Будто коту было известно нечто важное, чего пока не понимал ни один из собравшихся людей. И эту тайну он молча и терпеливо охранял, не собираясь уступать никому.
Митька Сорокин вернулся ближе к десяти.
Он отработал ночную смену на пилораме, поэтому глаза у него покраснели от древесной пыли, а одежда насквозь пропахла свежей сосновой стружкой.
Увидев толпу возле собственного подъезда, мужчина остановился.
— Чего собрались? Кого хороним?
Тамара Степановна тут же повернулась к нему.
— Митька, убери наконец своего зверя! Он тут какой-то свёрток с самого утра сторожит и никого к нему не подпускает!
Митька подошёл к коту и опустился перед ним на корточки.
Рыжий поднял голову и посмотрел на хозяина.
И тут впервые за всё утро подал голос.
Но это оказалось не привычное кошачье мяуканье.
Скорее короткий, тихий всхлип.
Настолько жалобный и непривычный звук, что у Митьки внутри что-то тревожно дрогнуло.
— Рыжий… Ты чего?
На Митьку кот не зашипел.
Спину дугой не выгнул.
Даже позволил провести ладонью по голове.
Однако от свёртка всё равно не отошёл.
За три года совместной жизни Митька успел научиться понимать Рыжего порой лучше, чем некоторых людей.
Кот был настоящей личностью.
Со своими привычками.
Со строгими правилами.
Со своеобразным чувством собственного достоинства.
Относись ко мне с уважением — и я отвечу тебе тем же.
Именно на таком негласном соглашении и держались их отношения.
Поэтому Митька прекрасно понимал: если Рыжий уже несколько часов не покидает это место, значит, причина действительно существует.
— А ну-ка, дайте я посмотрю, — сказал он.
Митька осторожно подвинул кота в сторону.
На удивление, Рыжий сопротивляться не стал. Только продолжал неотрывно следить за каждым движением мужчины.
Митька взял свёрток.
Тот оказался неожиданно тяжёлым.
И ещё — тёплым.
Мужчина нахмурился.
Осторожно развязал тугую бечёвку.
Затем начал разворачивать серую ткань.
Это была старая, много раз стиранная, но совершенно чистая фланель — примерно такая, какую пожилые женщины обычно используют на пелёнки.
Митька развернул последний край ткани.
И застыл.
Внутри оказались котята.
Четверо.
Совсем крошечные, ещё слепые, с маленькими розовыми носиками. Они тесно прижались друг к другу и едва слышно попискивали, словно птенцы где-то за стенкой скворечника. Три котёнка были серыми, полосатыми, а четвёртый — рыжим. Ярким, огненным, будто закатное солнце. Почти такого же цвета, как сам Рыжий.
По толпе прокатился дружный вздох.
— Господи… — прошептала Валентина Петровна, прикрыв рот ладонями.
Даже дед Кузьмич стянул с головы кепку и молча покачал головой.
Одно дело, когда судьба бьёт взрослого человека. Взрослый способен вытерпеть, стиснуть зубы, как-то справиться. И совсем другое — завернуть в старую ткань четверых беспомощных малышей и оставить возле чужого подъезда.
Будто мусор.
Будто ненужный хлам.
Рыжий наконец поднялся, хорошенько потянулся, подошёл к Митьке и прижался лбом к его колену.
А потом замурлыкал.
Впервые за всё это утро.
Негромко, глубоко, с явным облегчением, словно хотел сказать: наконец-то ты пришёл. Наконец увидел то, что я всё это время охранял.
— Митька… — Тамара Степановна посмотрела на кота, и голос её неожиданно задрожал. — Так он что же… всё это время котят сторожил?
Митька ничего не ответил.
Только кивнул.
В горле внезапно встал ком.
Получалось, Рыжий три часа просидел на холодном бетонном крыльце вовсе не потому, что почувствовал запах еды.
Он просто не смог уйти.
Здесь лежали маленькие беспомощные существа, которых кто-то бросил на произвол судьбы. Защитить их было некому.
Кроме обычного дворового кота.
— А всё-таки кто их сюда принёс? — озвучил дед Кузьмич вопрос, который вертелся на языке у каждого.
Баба Зина ещё сильнее высунулась из окна.
— Я вам с самого начала говорю — Нюрка!
Серёга тяжело вздохнул.
— Зинаида Васильевна, у Нюрки кот был кастрированный. Да и тот уже умер.
— Тогда кто-нибудь посторонний подкинул! Не местный!
После слова «посторонний» все почему-то притихли.
Чужаков здесь не особенно жаловали. Не потому, что жители были злыми, просто так сложилось годами: все друг друга знали, а незнакомцев замечали сразу.
Но теперь какой-то посторонний не просто появился здесь, а оставил возле подъезда новорождённых котят.
Может, человек знал про Рыжего.
А может, просто проходил рядом и решил, что возле жилого дома малышей наверняка кто-нибудь заметит и заберёт.
Валентина Петровна первой нарушила молчание:
— Митька, а ты их к себе возьмёшь?
Все взгляды тут же обратились к Сорокину.
Он растерянно почесал затылок.
— Да куда же мне их…
В этот момент Рыжий поднялся на задние лапы и потянулся мордой к котятам.
Митька посмотрел сначала на него, потом на свёрток.
— Ладно, — хрипло произнёс он. — Возьму. Только временно. Пока хозяев не найду.
Но это «временно» оказалось понятием весьма растяжимым.
Первые несколько дней превратились для Митьки в настоящее испытание.
Котята требовали еды каждые два часа и начинали пищать почти одновременно.
Митька носился по всему посёлку, разыскивая козье молоко. Ветеринар объяснила ему, что коровье для таких малышей слишком жирное.
В конце концов молоко нашлось у бабы Мани, жившей на самой дальней улице.
Услышав, зачем оно понадобилось, женщина перекрестилась.
— Божьи создания… Бери, милый. Сколько понадобится, столько и бери.
Митька кормил малышей из пипетки.
По одной капле.
Осторожно.
В коробку положил грелку, чтобы котята не мёрзли.
Рыжий всё это время находился поблизости.
Он не мешал человеку, не лез под руки, но и не покидал комнату.
Когда измученный Митька засыпал прямо на полу возле коробки, кот устраивался между ним и малышами.
Лежал там словно живая ограда.
Будто своим телом проводил черту, через которую к найденышам не должны были проникнуть ни холод, ни новая беда.
Спустя неделю у котят начали открываться глаза.
Трое серых оказались удивительно шустрыми. Едва прозрев, они принялись ползать по коробке, толкаться и карабкаться друг на друга.
Рыженький был самым маленьким.
Поначалу он почти не двигался, только лежал и моргал мутновато-голубыми глазёнками.
А однажды вдруг пополз.
Только направился не к миске и даже не к грелке.
Он полз к Рыжему.
К большому взрослому коту, который лежал возле коробки и тихонько мурлыкал.
Малыш с трудом добрался до него, ткнулся носиком в рыжий бок и тут же уснул.
И тогда Рыжий замер.
Суровый дворовый кот, успевший за свою жизнь не раз подраться и многое пережить, лежал неподвижно, словно боялся даже немного пошевелиться и потревожить малыша.
Только продолжал мурлыкать.
Тихо.
Мягко.
Почти как будто напевал колыбельную.
Митька наблюдал за ними из дверного проёма и чувствовал, как начинает щипать глаза.
Почему-то вспомнился рассказ матери о его отце.
Тот работал лесорубом, был огромным мужчиной с ладонями словно лопаты. Когда впервые взял новорождённого Митьку на руки, неожиданно расплакался.
«Господи, какой же маленький… Как его теперь беречь-то?..»
Когда Митьке исполнилось двенадцать, отца не стало.
На него упало дерево.
Так иногда бывает: стараешься защитить других, а самого себя уберечь не успеваешь.
Люська вернулась от матери.
Увидела коробку с котятами.
Потом заметила лежавшего возле них Рыжего.
И замолчала на середине фразы.
Присела возле коробки и протянула палец. Маленький рыжий котёнок тут же ухватился за него крошечными коготками и повис.
— Господи… — выдохнула Люська. — Ну и дурак же ты, Сорокин. Хоть предупредить мог?
— Я тебе звонил. Ты не отвечала.
— У мамы связь плохая… — Люська ещё раз посмотрела на малышей. — Ладно. Раз уж притащил. Но будем пристраивать! Всех до одного! Мне дома кошачий приют не нужен!
— Конечно, — согласился Митька. — Пристроим.
Он повторял это почти ежедневно.
И ежедневно ничего для этого не предпринимал.
Серые котята быстро научились бегать и теперь носились по квартире, сбивая тапки и всё, что попадалось на пути.
Одного Митька прозвал Штурманом. Тот постоянно карабкался на карниз и сидел наверху с таким величественным видом, словно командовал целой армией.
Второго назвали Мотором — настолько громко он умел мурлыкать.
Третья оказалась кошечкой. Маленькая, серая, с белым пятнышком на носу. Ей дали имя Капля. Она всюду ходила за Люськой и очень скоро привыкла засыпать у неё на коленях.
А маленький рыжий превратился в настоящую тень взрослого Рыжего.
Куда большой — туда и малыш.
Рыжий идёт есть — котёнок рядом.
Укладывается спать — малыш тут же устраивается у него под боком.
Выходит на улицу — маленький семенит следом на ещё неокрепших кривоватых лапках.
Через каждые несколько шагов падал.
Поднимался.
И снова упорно шёл за тем, кто однажды нашёл его на холодном крыльце и не бросил.
Через два месяца трёх серых котят всё-таки удалось пристроить.
Штурмана забрала Ленка. Полосатый авантюрист решил свою судьбу самостоятельно: при первой же встрече вскарабкался ей на плечо и спокойно там уснул. После этого Ленка уже не смогла отказаться.
Мотора взял Серёга.
Без долгих разговоров сунул котёнка за пазуху и отправился домой.
А вот Каплю Люська отдавать категорически отказалась.
— Эта остаётся с нами. Всё. Решено.
Что касается рыжего малыша, вопрос о его новом хозяине даже не возник.
Все прекрасно понимали: этот котёнок принадлежит Рыжему.
Его найдёныш.
Можно было сказать — его сын.
Митька дал малышу имя Огонёк.
Маленькое рыжее пламя, которое кто-то попытался погасить, оставив завёрнутым в тряпку на холодном бетоне.
Только ничего не получилось.
Потому что рядом оказался самый обычный дворовый кот.
Он просто встал возле свёртка.
И не ушёл.
Прошёл год.
Огонёк вырос и стал удивительно похож на Рыжего.
Только выражение морды у него было совсем другим.
Не дерзким и нахальным, как у старшего, а открытым и доверчивым.
Словно с самого детства Огонёк понял одну простую вещь: мир вовсе не обязательно должен быть жестоким.
Потому что в нём встречаются те, кто не пройдёт мимо и не оставит в беде.
Тамара Степановна и сейчас любит рассказывать историю о четырёх котятах, причём с каждым разом добавляет в неё какую-нибудь новую подробность.
Валентина Петровна неизменно её поправляет.
После чего обе начинают спорить точно так же, как спорили все последние сорок лет.
Баба Зина до сих пор не сомневается, что котят оставила именно Нюрка.
А дед Кузьмич иногда останавливается возле того самого места у подъезда, смотрит на бетонное крыльцо и задумчиво качает головой.
— Зверь иной раз человеком оказывается получше. Это я вам точно говорю.
А Рыжий с Огоньком часто сидят на крыльце рядом.
Бок о бок.
Два рыжих кота, похожих друг на друга почти как отражения.
Они лениво щурятся на солнце и смотрят вокруг с таким видом, словно весь окружающий мир принадлежит только им.
И, возможно, в каком-то смысле именно так оно и есть.
