В одном из старых городских кварталов, в коммунальной квартире, которую местные между собой называли «вороньей слободкой», ближе к полуночи наконец воцарилось долгожданное спокойствие.
Каждая из восьми комнат здесь была отдельным маленьким миром со своими законами и привычками, установленными хозяевами. Сейчас во всех этих «государствах» спали, и лишь на просторной общей кухне чувствовали себя вольготно мыши. Они были единственными, кто нарушал ночную тишину, если не считать приглушённого грохота уставших трамваев, спешащих в депо, и мощного храпа слесаря-сантехника Фёдора из его тесной холостяцкой каморки.
Жильцы отдыхали перед ранним подъёмом, когда их разбудят привычные звуки: шорох метлы, звон лопаты о железную тачку и вечное бурчание дворовой блюстительницы порядка — Глафиры Давыдовны, которую все звали просто тётей Глашей.
Сколько ей было лет — никто точно не знал. Говорили, что работает она здесь уже лет тридцать. Высокая, сухощавая, жилистая, с крепкими руками, она выглядела так, будто время над ней не властно. Смотря на неё, легко было поверить, что богатыри на Руси ещё не перевелись.
Годы будто не трогали ни её фигуру, ни характер. Ворчливость тёти Глаши была неизменной, как и её непримиримая борьба за порядок. Начальство и жильцы уважали её, хоть и считали грубоватой. Именно она отучила любителей горячительных напитков устраивать посиделки в их зелёном, уютном дворе, окружённом четырьмя домами.
Сначала она разгоняла выпивох крепким словцом, а когда слова перестали действовать — перешла к более убедительным аргументам. Участкового тревожить не любила — сама справлялась. Несколько особенно наглых граждан, расположившихся со спиртным у детской площадки, однажды получили по спинам увесистым черенком метлы. С криками и оханьем они спасались бегством и больше в этот двор не совались.
Мыши же появились в коммуналке ещё в прошлом году и уходить не собирались, несмотря на все усилия жильцов. Дважды вызывали СЭС, но после этого зареклись связываться с этой службой. Работники аккуратно раскладывали отраву, а спустя неделю квартиру накрывал такой смрад от дохлых грызунов в недоступных местах, что не помогали ни открытые окна, ни окуривания. Жильцы страдали и проклинали тот день, когда решили пожаловаться.
Продукты пытались прятать по комнатам, но серые разбойники добирались и туда. Каждое утро начиналось с подсчёта потерь.
— Опять муку изгрызли!
— А у меня любимое печенье уничтожили!
— Да они даже хозяйственное мыло в ванной сгрызли!
Мыши распоясались настолько, что начали хозяйничать и днём. Беда казалась неразрешимой, пока однажды не вмешался случай.
В воскресное утро, когда большинство ещё спало, в квартире появился рыжий кот. Он не был вором — его сюда привёл голод. Пользуясь открытой дверью подъезда, он пробрался внутрь, ведомый запахом жареной печёнки с первого этажа.
Бывшая актриса оперетты, а теперь пенсионерка Амалия Львовна, отличавшаяся рассеянностью, вышла за молоком, забыв закрыть дверь. В тот же миг внутрь бесшумно скользнула рыжая тень. Женщине показалось, что что-то мелькнуло, но она списала это на усталость.
Кот спрятался на кухне между холодильником и стеной, прислушиваясь. Со двора доносилось привычное ворчание тёти Глаши, которой он откровенно побаивался.
Внезапно квартиру разбудил пронзительный крик Амалии Львовны, перешедший в визг. Жильцы, кто в чём, бросились на кухню. Даже тётя Глаша прибежала с метлой наперевес.
Посреди кухни сидел рыжий кот с крупной придушенной мышью в зубах. Амалия Львовна, прижавшись к столу, вопила от ужаса — мышей она боялась панически.
Смутившийся всеобщим вниманием кот аккуратно положил добычу на пол и подтолкнул лапой к людям, словно оправдываясь.
— Вот молодец! — рассмеялся Фёдор.
— И чего ты орёшь? — проворчала тётя Глаша. — Кот мышь поймал, радоваться надо!
Так выяснилось, что кот пришёл сам, а дверь ему «открыла» Амалия Львовна. Несмотря на прежний уговор не заводить животных, жильцы решили оставить рыжего охотника на общем довольствии. Вспомнили и примету: «Рыжий кот — к счастью». Его накормили печёнкой и назвали Кешей.
К обязанностям Кеша относился серьёзно. Днём отсыпался, а ночами методично уничтожал мышиное племя, быстро став героем коммуналки.
Правда, вскоре он стал и причиной споров: каждый хотел, чтобы кот ночевал именно у него.
— Я его пустила, значит, он мой! — настаивала Амалия Львовна.
— У меня ребёнок маленький! — возражала Настя.
— Мы его салями кормили! — вступал инженер Балашов.
Кешу угощали, зазывали, льстили. Часто спор прекращал сантехник Фёдор, унося кота к себе под разговоры о пельменях и телевизоре. На стук возмущённых соседей он не реагировал.
Жалобы Амалии Львовны доходили даже до участкового, но всё заканчивалось разговорами. Коммуналка — она и есть коммуналка.
Кеша же, вкусив заботы и славы, ни к кому особо не привязывался. Он был приветлив со всеми, оставаясь «общим» котом. За два года он стал упитанным, шерсть его сияла рыжим блеском, а походка приобрела солидность.
А потом жильцам сообщили о расселении — дома шли под снос. Радость была огромной. На общей кухне устроили прощальное застолье. Кеша радовался вместе со всеми.
— Это он нам счастье принёс! — говорили люди.
Начались сборы. Кеша ходил из комнаты в комнату, заглядывал в глаза, садился на узлы и коробки. Но теперь ему отвечали раздражённо:
— Кеша, не мешай, не до тебя.
Когда последняя машина увезла жильцов, кот остался один в пустой квартире с распахнутыми окнами и дверями. Его сытой, спокойной жизни пришёл конец — бездомье начиналось снова.
Когда мышиное племя было полностью уничтожено, Кеше стало просто нечего есть, и он снова оказался на улице. Он бродил по двору и соседним переулкам, заглядывал в мусорные баки, прятался от людей и собак, держась из последних сил.
Прошло около двух недель. В один из промозглых осенних дней тётя Глаша вышла во двор убрать мусор, оставленный вновь объявившимися любителями выпивки. С неба сыпал холодный дождь, и дворничиха уже собиралась вернуться домой, но внезапно замерла.
У самой урны, среди опустевших, нежилых домов, сидел неподвижный кот — мокрый, грязно-рыжий, с поникшей спиной. Он уткнулся носом в мокрую опавшую листву и не шевелился.
— Да это ж Кеша… — ахнула тётя Глаша. — Вот ведь как… Бросили, значит? Неблагодарные, ироды!
Услышав своё имя, кот с трудом поднял голову. Его глаза слезились, взгляд был мутным и усталым. Он беззвучно открывал пасть, будто пытался мяукнуть, пожаловаться или просто попросить о помощи, но сил на звук уже не осталось.
Бурча и возмущаясь, тётя Глаша подхватила кота на руки и понесла к себе. Дома его встретили настороженным обнюхиванием другие обитатели — такие же когда-то подобранные дворовые коты. Кеша стал уже четвёртым хвостатым жильцом в этом доме.
Вечером, когда он был вымыт, накормлен и, наконец, согрелся, тётя Глаша сидела рядом, поглаживая его и остальных котов.
— Не бойтесь, — приговаривала она, — все вы теперь мои. Никого не выкину. У меня и пенсия есть, и зарплата. Проживём… как-нибудь да проживём.
