Ларису я знал давно. Она относилась к тем клиенткам, которые всегда записываются заранее, приезжают с запасом по времени и по нескольку раз уточняют, не сдвинулся ли приём. Машина у неё была белая, куртка — с идеально отпаренным капюшоном, а миниатюрная сумка каким-то чудом вмещала папку с бумагами, влажные салфетки, футляр для очков, блокнот и пакет «на всякий случай». Самообладание у неё было уровня швейцарского банка.
Котов Лариса не держала принципиально. Считала, что шерсть нарушает порядок, а мурлыканье отвлекает от мыслей. Обычно она приходила ко мне вместе с мамой и её собакой. Однажды на приёме сказала:
— Мне и так живётся интересно.
С таким выражением, будто я предложил ей что-то запрещённое законом.
Поэтому, когда она позвонила и вместо привычного «здравствуйте, подскажите…» сбивчиво выдохнула нечто вроде «а у вас бывают люди, которые… временно… ну…», я сразу понял — что-то пошло не по плану.
Выяснилось, что её подруга — та самая, с коврами и фиолетовыми волосами — срочно уезжала за границу. По работе. Всего на три дня. Кота пристроить было некуда: ни передержки, ни соседей, ни родни. Осталась только Лариса — последняя надежда и обладательница безупречно чистого ковра.
— Я же не забираю его навсегда, — сразу уточнила она, будто это я собирался подсунуть ей пушистого заложника.
— Конечно. Всего на пару дней. По инструкции.
— У кота есть инструкция?
— Почти у всех есть.
Через два дня она появилась с переноской, словно приехала не за животным, а сдавать биоматериал.
— Его зовут Гусеница. Это не моя идея, — пробормотала она, ставя коробку на стол.
Я заглянул внутрь — оттуда смотрел кот размером с багет, с лицом монаха и выражением полного жизненного утомления: «не трогай, я уже всё видел».
Первые сутки, по её словам, Гусеница провёл под диваном. Оттуда доносилось только фырканье и один раз — какой-то философский вздох. Лариса пыталась его выманить: миской, игрушкой, даже кошачьей валерьянкой, после которой ей самой стало не по себе. Кот сохранял молчание.
На второй день он вышел. Медленно и важно. Как монарх, готовый снизойти.
Подошёл к креслу, сел, прищурился, посмотрел на неё — и ушёл на кухню.
— Я тогда подумала: отлично, прогресс, — рассказывала она.
— И что дальше?
— А дальше он уснул в раковине. У меня их две. Он выбрал левую.
— Почему именно её?
— Не знаю. Может, левша. Или из вредности. Коты ведь упрямые.
Вечером она прислала фото: кот растянулся на белоснежном кресле, которое ещё вчера было идеальным. Под ним — шерсть, лапы и абсолютное равнодушие. Рядом — женщина с лицом человека, который проиграл, но ещё не подписал капитуляцию.
— Это что означает? — написал я.
— Ничего. Он просто лёг. А я просто осталась сидеть.
— Вам комфортно?
— Мне… спокойно.
На третий день подруга сообщила, что задерживается ещё на неделю. Лариса не возмутилась и не удивилась. Просто перечитала сообщение и отложила телефон.
А Гусеница тем временем освоил балкон, открыл носом шкаф, залез в ящик для перчаток и дважды наступил на её ноутбук.
— Он будто что-то ищет, — говорила она.
— Возможно. Или проверяет, насколько далеко вы готовы его пустить.
Когда Лариса пришла ко мне на приём, кот остался дома один. Впервые она переживала не за дверь, не за сумку и не за зарядку, а за того, кто остался под пледом.
— А вдруг ему скучно?
— Ему?
— Ну да. Я же ничего не оставила. Ни игрушки, ни коробки, ни даже тряпки с моим запахом.
— А раньше вы кому-нибудь оставляли тряпку со своим запахом?
Она смутилась.
И тогда я понял — процесс пошёл. Она всё ещё думала, что это временно. А кот уже никуда не торопился.
Гусеница оказался не просто котом, а целым состоянием. Медленным, как осознание, и неизбежным, как зима.
Он не прыгал и не суетился. Он присутствовал. Будто в квартире Ларисы появился кто-то третий: не человек и не зверь, а существо со своими правилами и уважением к личному пространству. Правда, по его версии, вся квартира была его территорией.
К утру пятого дня он полностью пересмотрел квартирную логистику.
— Он спит на микроволновке, — написала Лариса.
— Почему?
— Пытаюсь понять. Тепло, хороший обзор, одиночество. Может, эстетика.
— И что вы сделали?
— Переставила мультиварку на подоконник. Освободила место.
В тот момент, когда ты двигаешь технику ради удобства кота, ты уже не гость в его жизни. Ты обслуживающий персонал.
Ел Гусеница избирательно. Точнее — осознанно. Мог целый день не притрагиваться к еде, а ночью, когда Лариса укутывалась в одеяло, начинал громко жевать. Так, будто пережёвывал отчёты о её прожитых годах.
— Я раньше не замечала, как у меня пусто дома, — призналась она.
— А сейчас?
— А сейчас он есть.
— Кто он?
— Ну… кот. Просто кот.
— Который спит на микроволновке.
— Да.
Однажды он разорвал бумажный пакет из магазина. Просто подошёл, сунул лапу, превратил его в клочья и ушёл.
— Я сначала хотела накричать, — рассказывала она. — Но он посмотрел так, будто я сама его попросила.
— И вы?
— Сказала: «спасибо». И убрала.
Плед на диване стал серо-котовым. Один угол был исключительно его. Там появился шарфик, который он сам принёс из спальни. А потом он начал таскать туда ложки. Маленькие. Из сушилки. Видимо, по симпатии.
— Это вообще нормально? — спрашивала она.
— Нет.
— И что делать?
— Фотографировать. Такое не повторяется.
Потом начались разговоры.
Нет, она не сошла с ума. Просто стало привычно говорить вслух — ведь рядом кто-то есть. Пусть не отвечает, но слышит.
Она рассказывала ему про начальницу, которая снова «ездит по ушам», про коллегу, перепутавшего презентации, про яблоки, оказавшиеся мучнистыми, и про сон, где ей снился отец — давно умерший, но почему-то не вызывающий грусти, только покой.
А он в это время спал у батареи. Иногда дёргал хвостом. Иногда подходил и утыкался носом в колено — словно соглашался.
Однажды утром она не нашла его. Перевернула всю квартиру. Под диваном — пусто. В ванной — нет. В шкафу — только её платья и вдруг… одна его лапа. Он лежал в корзине для белья, свернувшись клубком, и приоткрыл глаз с выражением:
«А вы зачем?»
И она заплакала.
— Я не знаю почему. Просто вдруг стало жалко, что он не мой.
А потом пришло сообщение от подруги.
«Я вернусь в субботу. Заберу Гусеницу. Спасибо тебе огромное, что приютила его. ❤️»
И, как сказала Лариса, в этот момент в квартире стало одновременно жарко и пусто.
Петру она тогда сказала коротко и без лишних слов:
— У меня даже нет доводов. Я всё понимала заранее.
— А он?
— Он ведёт себя так, будто я — его постоянный адрес.
— Возможно, так и есть.
— А я для него — как временная передержка.
Суббота. День «забора». Само слово звучало как эвакуация с территории, на которой ты задержался без права остаться.
Лариса проснулась в семь утра. Будильник был ни при чём. Внутри жила тревога — та самая, что появляется перед экзаменом: вроде готовился, но всё равно не уверен, что вспомнишь нужное.
Гусеница сидел у окна. Он не спал, не ел и не копался в пакетах. Просто смотрел в одну точку.
— Ты что-то чувствуешь, да? — тихо спросила она.
Кот промолчал. Сдержанно. Как нотариус при подписании.
Она варила кофе, гладила блузку, складывала вещи аккуратно, будто сама собиралась уезжать. Делала всё привычно, но дом ощущался другим: словно сжался, стал холоднее, а мебель — безмолвной. Без него.
Когда в 10:45 зазвонил домофон, Лариса не пошла открывать сразу.
Она постояла. Сжала ладони. Глубоко вдохнула. И только потом двинулась к двери — как на приговор.
Катя приехала с чемоданом. Шумная, оживлённая, в очках, с телефоном на шнурке.
— Привет! Ну что, как там этот хулиган?
— Нормально, — ответила Лариса.
— Не довёл?
— Нет.
— А ты чего такая… бледная?
Лариса собиралась сказать, что не выспалась, устала, закрутилась. Но вместо этого просто промолчала.
— Где он? — спросила Катя. — Где мой Гусеничка?
А его нигде не было.
Ни на подоконнике. Ни под кроватью. Ни в ванной. Ни в корзине, где он любил прятаться.
— Он всегда выходит, когда слышит дверь, — растерянно сказала Лариса.
— Может, спрятался?
Начались поиски. Нервные и беспорядочные. Катя — с шутками. Лариса — с нарастающей паникой.
— Он не мог уйти. Всё закрыто.
— Коты умеют исчезать.
Они вытаскивали ящики, заглядывали в стиральную машину, проверяли антресоли.
Лариса сбивала колени о паркет, двигая мебель. Пальцы дрожали.
Катя повторяла: «Да найдётся он…»
Но кота не было.
Через сорок минут, когда у Ларисы уже дрожали губы, а Катя начала искать в интернете «почему кошки пропадают в квартире», он появился сам.
Тихо. Из кладовки. Откуда его там быть не могло.
Прошёл через комнату. Не спеша.
Подошёл к Катиной сумке.
Сел.
И долго смотрел на Ларису. Не с привычной иронией, а прямо, серьёзно.
Будто спрашивал:
— Ты уверена?
Она не выдержала.
— Забери его.
Катя опешила:
— В смысле?
— Просто забери.
— Ты же говорила…
— Я не могу. То есть могу, но…
— Но что?
И Лариса заплакала. Тихо. Не демонстративно. Просто как будто что-то внутри дало трещину.
Кот встал, подошёл к ней, лизнул пальцы.
И сел рядом.
— Он так не делает, — удивилась Катя.
— Что именно?
— Он не ластится. Он всегда сам по себе. Даже со мной.
Они замолчали.
— Слушай… — осторожно начала Катя. — Я, конечно, к нему привязана. Но если он тебе…
— Нет, — перебила Лариса. — Он не мой.
— А чей тогда?
— Не знаю. Он ничей. Просто выбрал место.
Катя ещё немного постояла, потом вздохнула:
— Давай так. Если передумаешь — напишешь. А пока… пусть остаётся. Я всё равно скоро снова уеду.
— Правда?
— Правда.
— Спасибо.
— Не за что. Я бы тоже не смогла.
Когда дверь за ней закрылась, Гусеница спокойно прошёл на кухню. Не торопясь.
Запрыгнул на табурет.
Посмотрел на плиту.
И громко зевнул — так, словно завершил важный этап.
Утром он не пришёл будить.
Не прыгал на кровать. Не требовал внимания. Не устраивал демонстраций.
Он просто был. Где-то рядом. Как воздух.
Лариса проснулась сама. Без сигнала. Без причины.
Выйдя на кухню, она увидела: Гусеница сидел на подоконнике, грелся на солнце, глядя в окно, и медленно покачивал хвостом.
— Ну и живи тогда, — тихо сказала она.
Он не повернулся. Только едва шевельнул ухом, будто услышал.
Она не выкладывала его фотографии. Не покупала именную миску. Никому не рассказывала, что у неё появился кот.
Она просто стала жить вместе с ним.
Он был рядом, когда она работала. Ложился на ноутбук, когда пора было остановиться. Приносил ложки, когда она забывала поесть.
Он не был ласковым.
Он был — уместным.
Однажды на приёме она сказала:
— Я думала, он спасёт меня от одиночества.
— И как? — спросил я.
— Я поняла, что одиночество — это не когда рядом никого нет. А когда никто не нужен.
— А он?
— А он нужен.
Подруга продолжала писать.
Но не о Гусенице.
О погоде. О работе. О визах.
О том, как в Лиссабоне утки гуляют по набережной.
Лариса отвечала не сразу. Иногда через день. Иногда коротко и вежливо.
Потому что в этот момент кот мог спать у неё на животе.
Или разбирать коробку от посылки.
Или лежать в раковине с видом «так и было задумано».
И это было важнее.
Гусеница остался.
Без обсуждений.
Без заявлений.
Он просто вписался. В кресло. В распорядок. В неё.
Иногда она говорила ему:
— Ты вообще-то должен был уйти. Я не планировала оставлять тебя.
Он смотрел так, будто отвечал:
«Я и не напрашивался».
Однажды я пошутил на приёме:
— Ну что, он теперь твой?
Она пожала плечами.
— Не знаю, чей он. Но я теперь… своя у него.
И рассмеялась — впервые за долгое время.
📌 Последняя строка:
Она взяла кота ненадолго.
А он выбрал её — по-настоящему.
