Это было то самое странное время поздней осени, когда лес уже утратил золотой блеск, но ещё не укутался в серебро. Листья давно осыпались, и тёмные ветви сплелись в причудливый кружевной узор на фоне тяжёлого, свинцового неба. Воздух тянул сыростью, прелой листвой и особой тишиной — такой глубокой, что можно было различить, как с осины срывается последний лист.
Анна Ивановна шла своей привычной тропинкой медленно, опираясь на посох. Ей шёл восьмой десяток, но в лес она выбиралась ежедневно. «Навестить», — говорила она. Навестить берёзу-подружку у ручья, старого могучего дуба, ель-королеву, под которой ещё в девичестве тайком встречалась с первым ухажёром. Лес был её живой памятью и единственным собеседником после того, как она похоронила мужа, а сын с семьёй уехал далеко в город.
Она шла и вдруг остановилась. Из-под корней сосны, вывороченной когда-то бурей, из тёмного провала донёсся звук. Не птичий и не мышиный. Тонкий, жалобный, натянутый, как струна. Писк.
«Котёнок», — сразу решила Анна Ивановна. — «Выбросили, нелюди. Или мать-кошка погибла».
Она осторожно раздвинула мокрые листья и мох у входа в нору — и увидела их. Два маленьких комочка шерсти, пёстрых, словно сам осенний лес. Рыжевато-серые, в тёмных пятнышках. Они прижимались друг к другу, слепые, едва покрытые пухом, и дрожали от холода и голода. Ни следов матери, ни её запаха рядом не было. Утащил хищник? Погибла? Лес молчал, не давая ответа.
— Ах вы, бедные сиротки, — прошептала старушка. — Совсем малыши. Пропадёте здесь.
Она сняла с головы большой шерстяной платок и одним аккуратным движением, как когда-то пеленала сына, завернула в него оба тёплых тельца. Прижала к груди, под ватник. Котята запищали тише, уткнувшись слепыми мордочками в складки ткани, ища тепло и молоко.
Дома, при дрожащем свете керосиновой лампы, она рассмотрела находку внимательнее. Лапы у малышей были слишком крупные и сильные для обычных котят. На ушках угадывались крошечные кисточки. А главное — хвосты, короткие, словно обрубленные.
Сердце Анны Ивановны сжалось. Она была человеком лесным. Рысь ей доводилось видеть не раз — мельком, скользящей тенью между деревьев. И это были вовсе не домашние котята.
«Дикая кошка. Мать вернётся», — с тревогой подумала она. — «По следу найдёт — беды не миновать».
Один из малышей, покрупнее и понаглее, ткнулся мокрым носом в её палец и тонко запищал. Второй лишь слабо пошевелился. Они были на самой грани. Решать нужно было сейчас: вернуть их в холод или… взять этот груз на себя.
Анна Ивановна тяжело вздохнула.
— Ну что ж… видно, такова судьба. Будь что будет. Только вы уж… меня потом не съешьте.
Имена пришли сами собой. Рыжеватого и более крепкого она назвала Рыжиком. Второго — серенького, с хитроватой мордочкой — Пушком. Имена простые, домашние, словно попытка приручить саму их дикую суть.
Выкармливать пришлось из пипетки — разведённым молоком с желтком. Первые дни были настоящей борьбой за жизнь Пушка, который слабел буквально на глазах. Анна Ивановна почти не спала, грела его на печке, заворачивала в тряпочки, по капле вливая тёплую смесь. Рыжик же оказался крепышом: ел жадно, упирался лапами и урчал своим крошечным, но уверенным моторчиком.
Через пару недель у них открылись глаза. Сначала мутно-голубые, потом они стали наливаться странным зеленовато-водянистым оттенком, а зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели. Они смотрели на Анну Ивановну, на её склонённое лицо, и в этих взглядах ещё не было дикости. Лишь безграничное, детское доверие. Для них она была всем: теплом, едой и защитой.
Она устроила им гнездо в старом плетёном коробе возле печки. Но стоило им окрепнуть и начать ползать, как границы исчезли. Сначала были половики, потом лавка, а однажды Рыжик, карабкаясь по занавеске, добрался до подоконника. Лес за стеклом манил его непонятным, но тревожно-притягательным зовом.
Анна Ивановна понимала, что растит беду. Сейчас они были милыми — с пушистыми кисточками на ушах, неуклюжими прыжками и привычкой тереться о ноги. Но в их играх уже проступала жёсткая грация хищника. Тихий Пушок мог часами караулить соломинку, а потом внезапно бросаться на неё с яростью, вцепляясь когтями и зубами. Рыжик забирался повыше и оттуда «охотился» на старушкины тапки.
Она постепенно приучала их к обычной пище. Сначала давала скоблёное мясо, потом мелко нарезанное. Когда они впервые учуяли запах крови, замерли — а затем кинулись к миске с таким первобытным, диким азартом, что Анне Ивановне стало не по себе. Это было не кошачье мурлыканье над лакомством. Это был настоящий пир плоти. Звук, с которым они рвали мясо, был иным. Лесным.
Когда однажды за солью зашёл сосед, дядя Митяй, он остолбенел.
— Анна, ты в своём уме?! — всплеснул руками сосед. — Это же рысята! Дикие звери! Подрастут — и горло тебе перекусят!
— Не перекусят, — спокойно ответила она, вытирая ладони о край фартука. — Они меня знают.
— Да что ты понимаешь! — не унимался он. — У зверя нет памяти, одни инстинкты! Ты им не мать — ты запас еды!
Анна Ивановна лишь тихо покачала головой. Объяснить словами она не могла, но чувствовала сердцем: то, что возникло между ней и этими существами, было тоньше любого расчёта и прочнее любого инстинкта. Когда ей становилось тоскливо и она подолгу сидела у окна, Рыжик подходил и укладывал на её колени свою тяжёлую, уже совсем взрослую голову. Пушок осторожно лизал шершавым языком её руку, покрытую возрастными пятнами. По ночам они спали у её ног, свернувшись клубком, и их спокойное урчание грело душу сильнее жаркой печи.
Но зов леса становился всё настойчивее. С приходом весны в их поведении появилось беспокойство. Они часами стояли у закрытой двери, втягивая носами запахи, просачивавшиеся сквозь щели: талой воды, тёплой земли, первой зелени. Их взгляды, устремлённые за окно, наполнялись странной тоской и ожиданием.
Анна Ивановна понимала, что придётся сделать. И всё же сердце сжималось. Эти звери стали её семьёй. Её тихим, пушистым смыслом вставать по утрам.
В один из майских дней, когда лес налился свежей зеленью, она распахнула дверь.
— Ну… — голос её дрогнул. — Идите. Это ваша дорога. Ваш лес.
Рыжик и Пушок осторожно выставили носы за порог, затем вышли целиком. Некоторое время они стояли на крыльце, оглушённые буйством красок, звуков и запахов. Потом Рыжик, не оборачиваясь, одним прыжком исчез в зарослях малины. Пушок оглянулся, тихо мяукнул — у него так и остался этот детский звук — и бросился следом.
Дверь закрылась. Дом наполнился пустотой, по сравнению с которой прежнее одиночество казалось почти ласковым. Теперь тишина стала громкой и давящей.
Прошла неделя. Потом вторая. Анна Ивановна перестала ждать. «Ушли — и хорошо. На воле им лучше. Выживут».
Она продолжала ходить в лес, но тропа казалась чужой и слишком широкой. Однажды, присев на пень у ручья, она вдруг почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Подняла голову. На другом берегу, в тени елей, неподвижно стояла взрослая рысь — стройная, сильная, с холодными жёлтыми глазами. Она смотрела без страха, с внимательным, оценивающим интересом. Затем мягко развернулась и бесшумно исчезла в чаще.
«Мать», — поняла Анна Ивановна. — «Пришла взглянуть на ту, что забрала её детей».
И ей стало одновременно стыдно и тревожно.
Лето прошло быстро. Старушка понемногу привыкала к одиночеству. Но по ночам ей иногда чудился мягкий топот под окном, шорох. Однажды утром она обнаружила на крыльце убитого, ещё тёплого глухаря. Перья — рядом. И больше никого.
«Они», — с безумной надеждой мелькнула мысль. — «Это они».
Но ни Рыжика, ни Пушка она так и не увидела.
Осень снова обесцветила лес, землю прихватили первые морозы. Анна Ивановна стала хуже ходить — ноги подводили. Сын звонил, уговаривал переехать в город. Она отмахивалась: «У меня тут… заботы».
Заботами были её дом, её лес и тихая, неугасающая надежда.
Тот вечер выдался особенно сырой и холодный. Она легла рано, но сон не шёл. И вдруг совсем рядом с домом раздался звук, от которого кровь стыла в жилах. Не кошачий крик — низкое, хриплое рычание. А затем лай. Несколько голосов. Бродячие псы, которые зимой становились особенно дерзкими.
Анна Ивановна подошла к окну. В лунном свете, отражённом инеем, она увидела троих крупных одичавших собак, окруживших кого-то у самой стены дома. Их жертва выгибала спину, шипела и отступала. Это была рысь. Взрослая, но одна против троих.
И в этот момент самый крупный пёс рванулся вперёд.
Не помня себя, Анна Ивановна схватила кочергу и выскочила на крыльцо.
— Пошли прочь! — закричала она, со всей силы ударяя кочергой по перилам.
Собаки на мгновение отвлеклись — и этого хватило. Из тени, из-за угла дома, молнией вырвалась вторая рысь. Без звука она прыгнула и вцепилась в холку вожака. Пёс взвыл, закрутился, пытаясь сбросить хищницу.
Первая рысь тут же перешла в атаку. Удар её лапы был страшен — второй пёс рухнул, оставив на морде кровавые полосы.
Третий, видя, как всё обернулось, с визгом бросился бежать. За ним, хромая и воя, потянулись и подраненные товарищи.
Наступила тишина. В лунном свете на белом инее стояли две рыси, тяжело дыша, с вздыбленной шерстью на загривках. Анна Ивановна, всё ещё сжимая кочергу, смотрела на них, не веря глазам.
И тогда та, что была поменьше, медленно повернула голову к старушке. В её жёлтых глазах мелькнуло что-то знакомое. Поворот головы, линия ушей… Она тихо, почти неслышно, хрипло мяукнула — тем самым детским звуком.
— Пушок?.. — прошептала Анна Ивановна.
Рысь сделала шаг вперёд, не приближаясь, лишь сокращая расстояние. Посмотрела. Взгляд её смягчился. Она величественно кивнула головой с кисточками на ушах.
Затем старушка увидела второго зверя — крупного, мускулистого, с ярко-рыжей шерстью. Рыжик. Он тоже посмотрел на неё. В его взгляде не было прежней детской доверчивости — только спокойное, уважительное признание. Он коротко фыркнул, словно говоря: «Всё в порядке».
Потом они развернулись и ушли. Не побежали — ушли. Мягко ступая по инею, их силуэты растворились в тёмной глубине леса.
Анна Ивановна стояла на крыльце, и слёзы катились по её морщинистым щекам, но на душе было светло. Они выросли. Стали сильными, красивыми, дикими. И они пришли не за помощью — они пришли защитить.
Больше она не видела их вблизи. Но иногда по утрам находила на крыльце «дары»: зайца, тетерева, а однажды — даже косулёнка, аккуратно оставленного, словно дань. А зимой вокруг дома появлялись цепочки крупных следов с отпечатками мощных когтей — они обходили дом кругом, словно невидимая охрана.
Они были свободны и дики. Но тонкая, незримая нить между ними и старой женщиной не оборвалась. Она стала законом — законом памяти, благодарности и той молчаливой любви, что рождается на границе двух миров. Любви, которая в минуту опасности оказывается крепче стали и теплее любого очага.
Анна Ивановна больше не чувствовала себя одинокой. Она знала: где-то в глубине леса живут её рысьи дети. И пока они там — её дом под защитой. Не человеческой, а самой древней, честной и дикой силой на свете.
