Я заметила это случайно. Полбатона исчезло из хлебницы, а колбасы в холодильнике стало меньше ровно на три кружка. Сначала подумала, что усталость после смены сыграла сном, что мерещится.
Но на следующий день ситуация повторилась. И ещё через день тоже.
Митя сидел за столом, болтал ногами, уставившись в окно. Ему семь, первый класс, подбородок немного выдавался вперёд – прям как у деда, моего папы, который так же молчаливо наблюдал за миром, когда думал о важном. Я мельком подумала: папа бы понял, что происходит. Он всегда понимал.
– Мить, – сказала я осторожно. – Ты брал хлеб?
Он даже не вздрогнул. Плечи чуть приподнялись, но взгляд не повернулся ко мне.
– Какой хлеб?
Врал. Я знала, как звучит его ложь: голос становится выше, начинает переспрашивать. Но я решила не надавливать. Подожду.
Наша квартира маленькая – двушка на третьем этаже пятиэтажки. Папа оставил её нам пять лет назад. Целая жизнь в одном доме и одновременно один длинный, затянувшийся день. Иногда кажется, что похороны были вчера, а порой – что это вечность.
Я работаю уборщицей в бизнес-центре, часто по две смены подряд. Руки красные, костяшки потресканы от химии и воды. Деньги стабильные, времени немного, но на сына почти не остаётся.
И теперь – еда пропадает. Каждый день.
Три дня я наблюдала.
Каждое утро, собираясь на работу, слышала, как Митя встаёт раньше обычного. Слышала, как дверца холодильника хлопает, как шуршит пакет, как тихо щёлкает замок входной двери.
В первый раз подумала – торопится в школу. Во второй – к другу зашёл. В третий раз уже не верила ни во что.
На четвёртый день я не выдержала.
Вышла из подъезда на десять минут раньше, спряталась за углом соседнего дома. Ждала.
Утро было холодным, начало октября. Стояла у стены, ветер пробирался под куртку, но не двигалась.
Митя появился через пять минут. В руках свёрток, завернутый в газету. Он шёл быстро, оглядываясь, но меня не заметил. Я пошла следом, держась на безопасном расстоянии.
Он дошёл до конца улицы, свернул к старым гаражам, затем к заброшенному сараю. Место мрачное, я никогда не пускала сына сюда. Раньше дома стояли, потом расселили, а сносить так и не стали. Остались фундаменты, бурьян и покосившийся сарай с дырявой крышей.
Я знала это место. Папа водил меня сюда, когда я была маленькой, говорил, что здесь он жил до свадьбы. Потом дом снесли, а он переехал.
Митя остановился в десяти метрах от сарая.
Сел на корточки.
И тут я увидела собаку.
Рыжая, среднего размера, шерсть грязная и свалявшаяся. Стояла немного поодаль, неподвижно, с настороженным взглядом, готовая сорваться в любой момент.
Митя развернул свёрток. Положил на землю хлеб и три кружка колбасы. Отступил назад.
Собака не шевельнулась.
Он отошёл ещё дальше. Она ждала.
Митя отступил метров на десять – и тогда собака подошла к еде. Понюхала, взяла в зубы и ушла. Не ела при нём, просто забрала и скрылась за сараем.
Митя постоял минуту, глядя ей вслед, потом понуро пошёл обратно. Я успела спрятаться за бетонным блоком.
По пути домой он шёл медленно, плечи опущены, руки в карманах. Я смотрела на него и не знала – радоваться или тревожиться.
Мой сын. Семь лет. Тайком кормит бездомную собаку, которая при нём даже не ест.
Вечером я устроила разговор. Мягко, без криков. Дождалась, пока он поужинает и ляжет в кровать. Села рядом, включила ночник.
– Мить, расскажи про собаку.
Он замер, потом повернулся ко мне.
– Ты видела?
– Видела.
Несколько секунд молчание. Он прислонился к стене, не плакал, не оправдывался. Просто смотрел на меня.
– Три года, мам, – тихо сказал он. – Каждый день. Я когда в садик ходил, видел её голодной. Рёбра торчали. Я стал носить.
С четырёх лет. Я тогда ещё справлялась с горем после папиной смерти, искала работу, почти не видела ребёнка. А он тайком заботился о собаке.
– Почему не сказал?
Митя сжал губы в тонкую линию – так он делал, когда принимал важное решение.
– Ты бы запретила. Сказала бы – блохи, грязь, болезни. Я знаю.
Он был прав. Я бы сказала так же. Я бы запретила. Но он всё равно продолжал бы – только тайнее.
– А она хоть ест?
– Нет, – покачал головой. – Никогда при мне. Ждёт, пока я уйду. Я специально пробовал остаться – не подходит. Только когда я далеко, тогда берёт.
Мне стало не по себе. Столько времени мой сын тайком кормил собаку, которая даже не ела при нём, забирала еду и уходила.
– Хочешь узнать, куда она уносит? – спросила я.
Он кивнул, глаза загорелись впервые за весь разговор.
– Тогда завтра пойдём вместе. Спрячемся и посмотрим.
На следующий день вышли на час раньше.
Я позвонила на работу, предупредила, что задержусь. Начальница проворчала, но отпустила.
Взяла с собой варёную курицу – собаки её любят больше колбасы. Митя нёс привычно завёрнутый хлеб.
Мы подошли к сараю. Митя положил еду на привычное место – дорожка уже была протоптана в траве. Мы отошли на тридцать метров и спрятались за кучей битого кирпича.
Я чувствовала себя странно – взрослая женщина прячется на улице, как ребёнок. Но Митя сиял, и я не могла его подвести.
Ждать пришлось двадцать минут. Ноги затекли, спина ныла, но я понимала – это важно.
Собака появилась из-за угла сарая. Осторожно принюхалась, подошла к еде, взяла курицу в зубы и пошла обратно за сарай.
Мы переглянулись с Митей и осторожно двинулись следом. Я тихо показала ему: по траве, не шуметь.
Собака обошла сарай. За ним оказался ещё один остаток старого фундамента, в котором зиял пролом. Рыжая нырнула внутрь.
Я остановилась, а Митя рванулся вперёд. Я схватила его за плечо.
– Тихо, – прошептала я. – Не спугни.
Мы подошли к пролому и заглянули внутрь.
То, что я увидела, заставило меня прижать ладонь к губам.
В углу, на старых газетах и тряпках, спали щенки. Четыре крошечных рыжих комочка, слепо тыкавшихся носами, тихо пискавших. Рядом с ними лежала рыжая собака – мать. Она аккуратно оставила курицу близко к ним.
Нет. Близко – не совсем.
Рядом с курицей лежала ещё одна собака. Старая, тощая, с почти белой мордой и мутными глазами. Она лежала на боку, движение давалось с трудом. Задняя лапа была вывернута под странным углом – старая травма.
Рыжая подтолкнула курицу к старой носом. Та подняла голову и начала есть, медленно двигая челюстями. Щенки тем временем подползли к матери и начали сосать молоко.
– Мам, – прошептал Митя. – Она делилась. Всё это время… делилась.
Я не могла отвести взгляд.
Мой сын носил еду собаке, а та кормила ту, которая сама уже не могла добыть пищу. Больную, старую, беспомощную. И своих детей.
Бездомная собака делала то, что многим людям недоступно.
Слёзы сами покатились по щекам, я даже не пыталась их остановить.
Мы простояли там долго, может, минут десять. Потом осторожно отошли, чтобы не тревожить животных.
По дороге домой Митя молчал. Я тоже молчала. Слов не требовалось – всё было ясно без них.
Вечером я позвонила знакомой из ветклиники. Рассказала ситуацию. Она согласилась помочь – приехать, осмотреть собак, сделать щенкам прививки.
– Старую, скорее всего, придётся усыпить, – сказала она осторожно. – Если совсем плохо. Чтобы не мучилась.
Я не стала говорить это Мите. Но сердце сжалось.
На следующий день мы вернулись. Принесли еду – целую сумку: курицу, хлеб, кашу, консервы для собак.
Я решилась подойти ближе.
Рыжая напряглась, но не убежала. Наклонила голову, внимательно смотрела. Задняя лапа слегка подкосилась – старая травма.
И тут я заметила пятно на груди. Белое, неровный овал размером с ладонь. Как клякса.
Я застыла.
Это пятно я видела раньше – на старой фотографии у мамы дома.
– Митя, – хрипло сказала я. – Принеси из логова… Посмотри, там есть что-то. Ошейник или ещё что-нибудь.
Сын кивнул и нырнул в пролом. Я слышала, как он шуршит в полутьме, переворачивает тряпки. Через минуту появился с кожаным ошейником. Потёртый, почти развалившийся, с потускневшей пряжкой и едва читаемой надписью:
«Тайга».
Ноги подкосились.
– Мам? – Митя схватил меня за локоть. – Что это?
– Это… – я не могла говорить. – Это папина собака. Моего папы. Твоего дедушки.
Митя смотрел на меня непонимающе. Ему было два года, когда умер папа. Для него дед – это фотографии и рассказы бабушки.
– Отец держал собаку, – продолжила я. – Здесь, рядом, где он жил до свадьбы. Собаку звали Тайга. Он подобрал её щенком. Когда папа умер, она убежала. Мы её искали, но не нашли.
Собака смотрела на меня настороженно, но без страха. Как будто узнавала.
– Всё это время, – прошептала я, – она ждала его. Возле старого дома. Там, где жила с ним.
Мы поехали к маме.
Зоя Павловна жила одна в старом доме на окраине. Большой, с резными наличниками, с садом. Раньше там было шумно, теперь – пусто.
Она встретила нас у калитки, худая, в вязаной кофте папы, рукава закатаны. Говорила тихо, слегка понижая голос.
Когда я показала фото Тайги, мама сначала не поверила.
– Не может быть, – дрожал голос. – Собаки столько не живут одни на улице.
– Она выжила, – сказала я. – Смотри на пятно на груди.
Мама взяла телефон, пальцы дрожали.
– Тайга… Танечка, – шептала она. – Папина Тайга.
Так называл её папа, когда думал, что никто не слышит.
– Надо её забрать, – твердо сказала мама. – И щенков. Всех.
– А старую? – спросил Митя. – Тайга её кормила всё это время.
Мама посмотрела на него и положила руку на плечо.
– Всех, – повторила она. – Папа бы так хотел.
Я услышала эти слова и почувствовала облегчение. Папа ушёл внезапно, оставив тяжесть в сердце. А оказалось – он оставил нам Тайгу. И мы её нашли. Митя сам.
Забирать собак было непросто.
Тайга не доверяла мне. К Мите подходила без страха, брала еду из рук, позволяла гладить. Старую собаку мы оставили себе. Ветеринар осмотрела всех: щенки здоровы, Тайга истощена, но жива, старая собака устала – 12 лет, износ, но жива.
Мы приходили к сараю два дня подряд, приносили еду, сидели рядом. На третий день Тайга подошла ко мне сама, обнюхала руку, ткнулась носом, посмотрела в глаза. Я расплакалась прямо на холодной земле. Митя обнял меня, а Тайга стояла рядом.
Мы забрали всех.
Щенков четверо: три девочки, один мальчик, все рыжие с белыми отметинами. Маме привезли Тайгу и щенков, старушку оставила себе. Митя сначала расстроился.
– Почему бабушке? – спросил он. – Она же наша.
– Смотри, – сказала я. – Бабушке нужнее. А у нас – Старушка.
Митя подумал и согласился.
Прошёл месяц.
Старушка лежала у батареи, почти не вставала. Тайга у мамы освоилась быстро, щенки бегали, грызли всё. Мама ожила, звонит каждый вечер.
– Танечка на папино кресло залезла, – смеялась она.
Я помнила. И плакала. И смеялась.
Однажды мама позвонила:
– Приезжайте с Митей, хочу показать кое-что.
Мы приехали. Тайга рядом, Митя присел на корточки. В папиной комнате на стене старая фотография: папа на крыльце с рыжей собакой с белым пятном на груди.
Тайга подошла к Мите, положила голову на колени. Так же, как на фото.
Мама прижала руку к губам, я стояла и не шевелилась.
– Папа бы радовался, – сказала она.
Митя гладил Тайгу молча, как и раньше носил ей еду. Не для славы, а потому что правильно.
Я поняла: это папина любовь, которая ждала нас все эти годы. Митя кормил её с четырёх лет, даже не зная, чей это подарок.
Старушка ушла через три недели после того, как мы её забрали. Тихо, во сне. Митя не плакал, погладил её и сказал:
– Она дождалась тёплой постели. Успела.
Похоронили её у бабушки под яблоней, рядом с папиной скамейкой. Тайга стояла рядом и наблюдала.
Прошло полгода.
Тайга живёт у бабушки, бегает по двору, воспитывает щенков. Двух пристроили, двух оставили. Митя ездит к бабушке каждую неделю, играет с ними, смеётся.
Он изменился. Разговорчивее, веселее. Годы молчаливого упрямства ушли вместе с тайной.
Я смотрю на него и думаю: папа дотянулся до нас. Через собаку. Через внука. Через украденную колбасу.
Вчера был папин день рождения. Мы поехали на кладбище. Тайга сидела у оградки, не скулила. Мама положила венок, Митя – букет ромашек.
Тайга подошла к памятнику, обнюхала, посмотрела на Митю. Так, как говорят: я рядом, никуда не уйду, буду ждать.
Митя присел и обнял её.
– Дед, – сказал он тихо. – Ты правильную собаку завёл.
Ветер тронул листья на берёзе, солнце вышло из-за облаков. Мне показалось, что где-то далеко папа улыбается.
Тайга гавкнула один раз коротко, словно почувствовала то же.
И мы пошли домой. Все вместе.
