На укромном лесном озере жила пара лебедей-шипунов. Их союз длился уже не первый год — по меркам птиц это была почти вечность. Весной в прочном гнезде, сплетённом из тростника, появилось пять крупных яиц. Самец, которого местные рыбаки прозвали Гордым, нёс охрану с яростью настоящего стража, не подпуская никого к подруге и будущему потомству. Самка по имени Белая была воплощением материнства — спокойная, заботливая, внимательная к каждой мелочи.
Птенцы вылупились почти одновременно, превратившись в пушистые серые шарики. Белая с первых дней обучала их всему необходимому, а Гордый неотлучно держался рядом, оберегая семью. Казалось, их миру ничего не угрожает.
Но беда пришла внезапно. На озеро вышла больная лисица — браконьеры ранили её, и, утратив осторожность, она рванулась к гнезду. В это время Гордый отгонял чужого лебедя от своей территории. Белая осталась одна и, защищая птенцов, вступила в бой. Она отчаянно била крыльями и клювом, но силы были неравны. Когда Гордый вернулся, всё уже было кончено. Лисица исчезла, а его подруга лежала неподвижно, прикрывая собой перепуганных малышей.
Первый день Гордый словно окаменел. Он стоял над телом Белой, не подпуская к нему даже птенцов. Казалось, вместе с ней исчезла и его воля. Но тонкие, жалобные писки голодных детёнышей вывели его из оцепенения. Инстинкт, более сильный, чем горе, приказал жить. Не ради себя — ради них.
Так началась его одиночная служба. Всё, что раньше делилось на двоих, теперь легло на него одного.
• Тепло. Ночами птенцы мёрзли. Белая грела их мягким брюшным пухом, а тело Гордого было крупным и жёстким. Он нашёл выход: ложился на мелководье, собирал птенцов в кольцо вокруг себя и накрывал их крылом, словно покрывалом, сам часами сидя в холодной воде.
• Питание. Белая умела добывать мельчайших личинок и аккуратно кормить малышей. Гордый привык к грубой пище. В первые дни птенцы голодали, тыкаясь в его клюв. Тогда он стал нырять за мягкими побегами водорослей и, удерживая их на кончике клюва, позволял малышам склёвывать добычу. Это было неудобно и медленно, но спасало их.
• Защита. Его настороженность стала почти болезненной. Он атаковал любую потенциальную угрозу: слишком любопытную ондатру, низко летящего коршуна, даже резкую тень. Однажды он бросился на выдру, рискнув выйти на берег, и отбил птенцов ценой собственного пера и крови.
• Обучение. Самое трудное. Белая учила тонкостям — как фильтровать воду, как ухаживать за оперением. Гордый знал лишь основы. Он водил их за собой, и они учились, повторяя его движения, ошибаясь и пробуя снова. Учил взлетать, делая короткие разбеги по воде, и терпеливо начинал заново, если у них не получалось.
Птенцы росли. Серый пух сменился дымчатым оперением, а затем и чисто-белым. В их осанке появилась его гордая выправка, в поведении — сплочённость. Они держались одной стаей, где вожаком был он — с поседевшим клювом и поломанными в схватках перьями, но несгибаемый.
Пришла осень. Птицы собирались в стаи для перелёта, молодые лебеди тревожились, чувствуя зов дальних дорог. Но Гордый понимал: его дети ещё не готовы. Их крылья не набрали нужной силы. И он сделал немыслимое — подавил инстинкт миграции. Они остались зимовать.
Это стало самым суровым испытанием. Он водил их к незамерзающим ключам, добывал корневища из-под первого льда, по ночам грел уже подросшие тела. Эта зима окончательно их закалила.
Весной, когда лёд сошёл, Гордый поднялся в воздух. Пять сильных, уверенных белых птиц без колебаний последовали за ним. Они сделали прощальный круг над озером — местом рождения, гибели матери и подвига отца. Затем, выстроившись чётким клином во главе с Гордым, взяли курс на север, к новым берегам и собственной судьбе.
Он исполнил всё. Он остался верен.
• Верен погибшей подруге, сохранив то, что было ей дорого.
• Верен своему долгу, превозмогая горе и неся двойную ношу.
• Верен самой жизни, которая даже рядом со смертью находит силы продолжаться.
Через год рыбаки снова увидели на озере одинокого белого лебедя. Он плавал там, где когда-то было гнездо. А высоко в небе клином летели молодые лебеди. Возможно, среди них были и его дети. Он проводил их взглядом, вытянув шею, и снова оставался один. Но это одиночество уже не было пустым — оно было наполнено исполненным долгом и тихим достоинством настоящей верности.
