Я родился в этой деревне и, кажется, здесь же умру. Моя изба — самая крайняя, дальше только овраг да густой лес. Старый ельник стоит стеной, тёмный и молчаливый. Когда ветер, крайние ветки елей почти касаются окон, скребут ими, будто пытаются проникнуть внутрь. Кто-то бы испугался такой близости, но я привык. Лес кормил меня, лес согревал, я его не боялся и уважал.
Но той осенью лес словно изменился.
Тишины не было вовсе. Наоборот, деревья шумели, но это был дурной, тревожный шум. Ветер не дул, а верхушки ходили ходуном, скрипели, как будто скрежетали зубами. По ночам из чащи доносился низкий гул, утробный, такой, что в подполе дребезжали банки. Зверь из леса сбежал — лисы бешеные забегали прямо на двор, кабаны переворачивали огороды не от голода, а от какого-то страха.
А запах… Из ельника тянуло гнилью, не привычной прелой листвой, а тухлятиной, будто там целое стадо коров погибло и разлагается. Земля вокруг дома стала мокрой и скользкой, на сапоги налипала черная жижа, которую не отмоешь.
Я думал, может, прорвало болото или мор на зверье напал. Колол дрова, готовился к зиме, старался не обращать внимания на этот гул.
А потом появился Пёс.
Я заметил его под вечер. Колол дрова, спина мокрая от пота, вытер его и вижу — сидит у калитки.
Я собак знаю. У меня был Полкан, лайка, но тот год назад волки задрали. А это… это было нечто иное.
Огромный, с рост телёнка, черный. Не просто черный, а словно дыра в пространстве. Глаза на него смотрят и скользят, не могут зацепиться. Шерсть матовая, как сажа, не блестящая.
Сидит ко мне спиной, мордой в лес, неподвижный.
— А ну, пошёл! — гаркнул я, размахивая колуном. — Чей это?
Ноль реакции. Даже уха не повёл. Подошёл ближе — и ощутил холод. Не осенний, а могильный, зубы заныли, страх накрыл, липкий, животный. Я, взрослый мужик, охотник, пятился до самой двери.
Заперся. Смотрю в окно — он сидит, как изваяние. Стемнело, а он черным пятном на фоне черного леса.
Ночь была ужасная. Лес выл, деревья трещали, земля гудела, словно этот шум прямо в голову врывался.
Утром он сидел на том же месте. Я кинул ему хлеб, воду, думал, может, приблудился, голодный. К вечеру хлеб нетронут, вода покрылась пылью.
Он не ел, не пил, не гадил. Даже моргать не похоже. Просто сидел и смотрел в чащу.
На третий день понял — он не просто сидит. Он держит.
Потому что лес начал наступать.
Это не метафора. Крайние ели под забором за ночь придвинулись на метр, корни поднырнули под столбы, земля вспучилась, из неё полезла черная, слизкая дрянь, нечто вроде грибов и плесени одновременно. Рубить корни бесполезно — топор отскакивает, а черная жижа течет, воняет тухлой кровью.
Я побежал в деревню к мужикам: «Выручайте, лес идёт!» — а они на меня смотрят, глаза отводят.
— Лёнька, разбирайся сам, место такое. Мы туда не пойдем. А псина твоя… черная… Видели. Не к добру это, — сказал сосед, дядя Миша.
Меня бросили, как прокаженного. И я понимаю — сам бы боялся.
Вернулся. А Пёс сидит. И я понял: пока он здесь, дрянь из леса в дом не войдёт. Он как пробка в бутылке с ядом.
Пять дней я жил в аду. Лес гудел, корни лезли, огород превратился в черное болото, деревья нависали над крышей. Смрад стоял такой, что дышать было невозможно. Почти не спал, сидел с ружьем у окна, смотрел на спину Пса. Он был моей единственной надеждой, моим спасителем.
На шестую ночь лес атаковал. Гул перешёл в рев, земля треснула в душе. Из-под корней елей поползло Нечто — не зверь и не человек, а сама гниль, ожившая и голодная, черная, маслянистая масса с отростками, похожими на червей. Трава чернела, забор растворился.
Я вжался в подоконник, ружье бесполезно. Это был конец.
И вдруг Пёс встал.
Он не залаял. Издал звук, низкочастотный удар, стекла дрожали, кровь пошла носом. ГРРР-УУУМММ.
Пёс рос, черное тело раздувалось, контуры плыли, он выше дома, с глазами-провалами, в которых крутилась красная муть.
Он шагнул навстречу гнили.
Столкновение произошло во дворе, у места, где была калитка. Это была битва пустот: Тьма против Гнили. Земля кипела, воздух дрожал, с неба сыпался черный пепел. Скрежет оглушал. Меня швыряло по избе, я забился под стол, выл от ужаса.
Все закончилось перед рассветом.
Рев стих, земля успокоилась. Я выполз из-под стола, весь в синяках и крови. Двора нет — выжженная черная земля. Забора и сарая нет. Лес отступил, ели в пятидесяти метрах, серые, пожухлые.
А Пёс сидит на том же месте, где была калитка. Снова размером с теленка, матовый, черный, неподвижный. Смотрит в лес.
Я вышел на крыльцо, шатаясь. Воздух пах гарью и озоном.
Смотрю на Пса — он не поворачивает головы, но я знаю, что видит меня всем существом.
Я понял: он не победил. Он просто временно удержал Это. Оно там, в лесу, голодное, копит силы и знает, где я живу.
А Пёс — теперь мой страж и мой тюремщик.
Я не могу уйти. Стоит мне отойти на сто метров — плохо, сердце останавливается, ноги не идут. Пёс держит меня здесь. Я — приманка, якорь, удерживающий точку.
Деревенские не приходят, крестятся, когда смотрят в мою сторону. Я проклятый, живой мертвец в своей крайней хате.
Живу здесь. Латаю крышу, вставляю стекла, ем запасы из погреба.
Каждый день смотрю на черную спину Пса у несуществующих ворот.
Я знаю: однажды он сдастся или решит, что я не нужен. Тогда гниль из леса придет и заберет меня.
Но пока он сидит. И я сижу. Мы ждём. Лес шумит, шумит, обещая вернуться.
