Та зима выдалась ранней и беспощадной. Уже в октябре ударили такие морозы, какие обычно приходят только в разгар зимы, и старую охотничью избушку Егора Савельева, стоявшую в стороне у самого Чёрного лога, занесло снегом почти до крыши. Егор не роптал. Он вообще перестал жаловаться пять лет назад — с того дня, как жена Люба уехала в город к дочери. Она не выдержала лесной глуши, постоянной нехватки денег и его тяжёлого, немногословного характера. Собрала вещи, сухо коснулась губами его щеки и уехала на попутной машине до станции. Дочь Марина звонила раз в месяц, рассказывала о работе и о внуках, которых Егор знал только по фотографиям. Он слушал, поддакивал, а потом садился у окна и долго смотрел в темноту.
Дом был маленький, но надёжный — срубленный ещё дедом из лиственницы, с низкими потолками и огромной печью, наполнявшей жилище теплом и уютом. Егор жил один. Его старая лайка Буран умерла прошлой зимой, и заводить новую собаку он не стал. Зачем? Сам себе хозяин, сам себе помощник. Дров он запас на несколько зим вперёд, крупы закупил в райцентре, ружьё висело в чехле на стене — на случай, если кабаны решат наведаться к огороду. Но кабаны обходили его двор стороной, будто чувствовали, что в доме давно не пахнет полной жизнью.
В тот вечер, под конец ноября, Егор сидел возле печи, чинил старый бредень и слушал, как ветер воет в трубе. Ветер был лютый и своенравный — он швырял в окна пригоршни снега, выл то глухо, словно раненый зверь, то пронзительно, почти по-щенячьи. Егор отложил иглу и прислушался. Сквозь завывания ветра до него донёсся другой звук — слабый, жалобный, напоминающий детский плач.
Он поднялся, накинул тулуп, сунул ноги в валенки и вышел на крыльцо. Мороз сразу ударил в лицо, перехватил дыхание. Над лесом висела круглая, холодная луна, освещая снежное пространство мёртвенно-бледным светом. Звук повторился — ещё тише, ещё отчаяннее. Доносился он со стороны старого сарая, где Егор держал дрова и инструменты.
Он шагнул в сугроб, провалился почти по пояс, выругался сквозь зубы и медленно двинулся к сараю. Отодвинул засов, толкнул дверь. Внутри стояла темнота, пахло мышами и сухой корой. Он чиркнул спичкой.
В дальнем углу, на куче старого сена, лежала волчица.
Он узнал её сразу — не столько по внешности, сколько по особому, трудно объяснимому ощущению породы. Перед ним была не одичавшая собака, а настоящий лесной зверь: крупный, с мощной грудью и тяжёлой головой. Шерсть, спутанная и влажная, местами была бурой, местами серебристо-седой. Она лежала, вытянув передние лапы, и смотрела на него жёлтыми, неподвижными глазами. В этом взгляде не было страха. Только боль, безмолвная просьба и гордость дикого существа, не позволяющая скулить или умолять.
Егор медленно присел на корточки и осторожно подвинулся ближе. Волчица не шелохнулась, лишь уши прижались к голове. Он протянул руку — медленно, как когда-то учил дед, подходя к раненым зверям. Ладонь коснулась загривка. Шерсть оказалась ледяной и жёсткой. Волчица вздрогнула, но не попыталась укусить.
И тогда он заметил.
Под её боком, тесно прижавшись друг к другу, лежали четыре маленьких серых комочка — волчата. Совсем ещё слепые, беспомощные, с едва пробивающейся шерстью. Они тихо попискивали, утыкаясь мордочками в живот матери. А из-под волчицы, прямо на сено, медленно просачивалась кровь — густая, тёмная.
— Попалась, мать, — едва слышно произнес Егор. — В железо угодила? Или пуля достала?
Волчица не откликнулась, лишь на миг сомкнула веки. Он осторожно осмотрел раненую лапу. Левую заднюю разворотило — то ли свинцом прошило, то ли острым металлом распороло. Кость, похоже, уцелела, но рана была грязной, подсохшей, вокруг уже наливалось воспаление.
— Лежи, — коротко велел он и вышел за дверь.
Через несколько минут вернулся с ведром теплой воды, чистой ветошью и пузырьком перекиси. Хищница не сводила с него взгляда, следила за каждым движением, но не пыталась подняться. Когда его пальцы коснулись раны, из ее груди вырвался глухой, сдавленный рык, однако лапу она не выдернула.
— Терпи, — пробормотал Егор. — Не первая ты у меня такая.
Он тщательно промыл рану, убрал налипшую грязь и запекшуюся кр..вь, присыпал стрептоцидом и аккуратно перебинтовал чистой тканью. Волчица молчала, только тяжело втягивала воздух. И когда он закончил, Егору показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность. А может, это ему лишь привиделось.
Он подкинул еще сена, устроил мягкую подстилку под волчицу и волчат, поставил рядом миску с водой и кусок вчерашнего мяса. К мясу она не притронулась, зато долго и жадно пила. После уткнулась мордой в малышей и замерла.
Егор постоял немного, глядя на них, потом потушил спичку, закрыл дверь сарая и вернулся в дом. Ночью сон не шел — он ворочался, слушал, как воет ветер, и думал о том, что теперь эта дикая, гордая семья лежит у него под крышей, доверившись человеку, который мог бы их уб..ть и содрать шкуру. Мог бы. Но не уб..л.
С рассветом он снова направился к сараю. Волчица была жива. Лежала так же, но, завидев его, подняла голову и посмотрела уже не столь настороженно, без прежнего напряжения. Волчата тыкались в нее, ища молоко.
— Есть хочешь? — спросил Егор. — Сейчас принесу.
Он сварил кашу, добавил мелко нарезанного мяса, остудил и поставил миску перед ней. Волчица понюхала, на секунду замерла и начала есть — быстро, жадно, временами поперхиваясь и поглядывая на человека. Егор сидел рядом на чурбане и молчал. Когда миска опустела, она облизала ее и вновь прижалась к волчатам.
Он сменил повязку. Отек немного спал, но лапа оставалась горячей. «Антибиотик бы не помешал», — подумал он. До райцентра добираться полдня, да и к вечеру обещали метель. Решил повременить.
Так потянулись дни. Егор вставал затемно, растапливал печь, ставил кашу, колол дрова и шел в сарай. Волчица словно ждала его. Она больше не скалилась и не рычала. Поднимала голову, смотрела своими желтыми глазищами и тихо, едва заметным движением ушей, приветствовала. Он садился рядом, кормил, менял повязку и разговаривал — о погоде, о лесе, о том, как его старый пес Буран когда-то тоже был диковатым щенком.
— Ты не бойся, — говорил он. — Выздоравливай. Весной отпущу. Лес — твой. А мой — вот этот дом. Каждому свое.
Она слушала, чуть наклонив голову, и Егору казалось, что понимает не слова — тон, тепло в голосе. Он думал дать ей имя — Зима, за то, что появилась в лютую стужу. Но передумал. Имя — это уже попытка приручить. А он не хотел приручать. Только выходить и отпустить.
Волчата росли. Спустя неделю у них открылись глаза — мутно-голубые, словно зимнее небо. Они больше не лежали смирно, а ползали по сену, исследовали углы, пытались кусать друг друга. Егор осторожно брал их на ладони — теплые, тяжеленькие, с быстро бьющимися сердцами. Волчица наблюдала спокойно и позволяла ему прикасаться к своим детенышам.
К концу второй недели она поднялась. Сначала неуверенно, на трех лапах, щадя больную. Через день попробовала опереться и на нее. Рана затянулась розовой пленкой, опухоль сошла. Егор понял: скоро уйдет.
Однажды утром он заметил, что дверь сарая приоткрыта. Сердце ухнуло. Он бросился внутрь. Волчица стояла посреди сарая, глядя в сторону распахнутого проема — на белизну снега и темный лес. Волчата возились у ее лап. Она повернулась к Егору, и в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание.
— Иди, — хрипло сказал он. — Иди, мать. Вольная ты. Нечего тут сидеть.
Она шагнула к порогу, задержалась, оглянулась еще раз. Волчата, спотыкаясь и попискивая, поспешили следом. Долгий пристальный взгляд — и волчица тронулась, сначала медленно, прихрамывая, потом быстрее, переходя в легкую, упругую рысь. Серые спины мелькнули среди стволов, скрылись под низкими еловыми лапами и исчезли.
Егор еще долго стоял на крыльце, всматриваясь в лес. Затем вернулся в дом, сел у печи и сидел в полумраке, не зажигая света.
Весной пришла беда.
В райцентр он выбирался редко — за патронами, солью, спичками, мукой. Трасса была в тридцати километрах, и дорога на старом уазике давалась тяжело. Но в этот раз пришлось ехать: дочь Марина позвонила, сказала, что приехала к матери с внуками и просила отца навестить их. Егор долго отнекивался, ссылался на дела и дорогу, но в итоге уступил.
В городе он чувствовал себя чужим. Слишком людно, шумно, пестро. Марина встретила его на вокзале, обняла, прослезилась. Внуки — почти взрослые подростки — смотрели с любопытством и легкой отстраненностью. Он подарил им охотничьи ножи с наборными рукоятками. Те поблагодарили и убрали подарки в рюкзаки.
Три дня пролетели быстро. На четвертый он собрался обратно. Дочь уговаривала задержаться, внуки равнодушно пожали плечами. Егор уже натягивал поношенный бушлат в прихожей, когда раздался звонок.
На пороге стояли трое — в дорогих куртках, с холеными лицами. Тот, что впереди, улыбнулся широко, но без тепла.
— Савельев Егор Петрович? Надо поговорить.
Разговор оказался коротким и пугающим. Они не назвали себя. Лишь сообщили, что земля под его зимовьем требуется для нового проекта. Бумаги оформят задним числом. Если уедет добровольно — получит компенсацию. Если нет — все равно уедет, но без денег.
— Какая земля? — растерянно спросил Егор. — Я там сорок лет живу. Дед жил. Лесная она, ничья.
— Теперь уже не ничья, — усмехнулся главный. — Перебирайся к дочке. Пенсию доживай спокойно. Лес и без тебя обойдется.
Егор молчал, чувствуя, как дрожат руки.
— Подумай, — добавил гладкий. — Через неделю вернемся. С документами. Чтобы все было готово.
Они ушли, оставив после себя запах дорогого парфюма и ледяной холод. Дочь побледнела.
— Папа… — начала она.
— Молчи, — оборвал он. — Неделя есть. Я домой.
В тот же вечер он уехал. Всю дорогу молчал, глядя на мелькающие березы. В голове звенела пустота.
Неделя промчалась мгновенно. Он почти не спал: чистил ружье, точил нож, обходил участок, смотрел на лес. Думал о полиции — но кто поверит старому леснику против людей с деньгами и бумагами? Думал уехать севернее, в глушь. Но куда? Здесь его дом. Здесь могилы родных. Здесь каждая тропа знакома. Здесь даже волки помнят его.
В ночь перед их приездом он не ложился. Сидел у окна, сжимая старый приклад, и всматривался в темноту. В печи тлели угли, в доме было тихо и тепло.
Около полуночи раздался вой.
Тонкий, далекий, он прорезал морозную тишину, прокатился над лесом и стих. Егор вздрогнул. С прошлой осени он не слышал этого голоса — с тех пор как волчица ушла. Он подошел к окну.
На опушке, где замерзший ручей выходил из чащи, стояли тени. Много — не меньше двух десятков. Неподвижные, словно статуи, они смотрели на дом. В лунном свете серебрились шкуры, зеленым огнем горели глаза.
Вой повторился — ближе, настойчивее. И Егор узнал его. Это был не просто зов — это был ответ. Она знала, что он здесь. Она пришла. И привела стаю.
Он вышел на крыльцо. Мороз обжег лицо. Впереди стояла она — крупная, с поседевшей мордой, мощной грудью. Волчица. Егор шагнул вперед. Она не двинулась, лишь смотрела своими желтыми, все понимающими глазами.
— Здравствуй, мать, — тихо произнес он. — Соскучилась?
Волчица чуть мотнула головой, будто кивнула, затем развернулась и вместе со стаей растворилась во тьме. Лес вновь стал безмолвным.
Утром появились они.
Черный джип и серый микроавтобус остановились у ворот. Егор сидел на крыльце, положив ружье на колени. Стрелять он не собирался, но хотел, чтобы видели — без борьбы не сдастся.
Из машин вышли шестеро: тот самый гладкий, еще двое похожих и трое крепких, с бритыми затылками. У одного в руке блеснула монтировка.
— Здорово, дед, — усмехнулся гладкий. — Все-таки не уехал? Зря. Мы лишний раз в лес не любим кататься.
Егор молчал.
— Бумаги при мне, — сказал тот, похлопав по карману. — Подпишешь — разойдемся мирно. Не подпишешь — хуже будет.
Он шагнул на крыльцо. Егор поднялся, перехватывая ружье.
— Не подойдешь, — твердо произнес он.
Гладкий криво усмехнулся и едва заметно кивнул своим спутникам. Троица с монтировками шагнула вперед, уверенно и нагло.
И в ту же секунду лес будто разорвался.
Они не выскочили из чащи — они словно вытекли из нее сплошной серой волной. Волки. Много, десятки. Бесшумные, стремительные, они мгновенно сомкнули кольцо вокруг людей и машин. Впереди, слегка прихрамывая на левую заднюю лапу, шла она — волчица. Глаза ее пылали холодным, неподвижным огнем, шерсть на загривке вздыбилась.
— Что за… — начал один из бритоголовых, но его голос сорвался на тонкий визг, когда два крупных зверя рванулись вперед и оскалились в полуметре от его лица.
Началась суматоха.
Люди заметались между машинами, дергали ручки дверей, но подойти к ним не могли — волки перекрывали каждый шаг. Один из бандитов размахнулся монтировкой, и в тот же миг волчица молниеносно прыгнула, сбила его с ног и нависла над ним, прижав к земле тяжелой лапой. Клыки блеснули у самого горла. Человек застыл, боясь даже вдохнуть.
Гладкий, побелевший, прижался спиной к джипу. В его руке появился пистолет. Он вскинул его, целясь в волчицу.
— Нет! — закричал Егор.
Но выстрела не последовало. Огромный матерый волк с темной полосой вдоль хребта метнулся сбоку, ударил по руке, и оружие, сверкнув, улетело в сугроб. Гладкий рухнул на снег, прикрывая голову руками.
Стая замерла вокруг. Ни рычания, ни бросков — только десятки немигающих глаз и оскаленные пасти. Это было страшнее нападения. Это было молчаливое ожидание приговора.
Егор неторопливо спустился с крыльца и подошел к волчице. Та повернула голову к нему и чуть отступила, освобождая лежащего человека.
— Убирайтесь, — произнес Егор тихо, но в этой тишине его голос прозвучал как удар. — Убирайтесь и не возвращайтесь. Передайте своим: этот лес занят. Здесь хозяева — вот они.
Он кивнул в сторону волков.
Гладкий, не сводя глаз с волчицы, поднялся и, пятясь, добрался до джипа. Остальные, спотыкаясь, забрались в машины. Моторы взревели, и вскоре на снегу остались лишь следы шин да едкий запах выхлопа.
Егор смотрел им вслед, пока огни фар не скрылись за поворотом. Затем повернулся к волчице.
Она сидела на снегу, тяжело дыша, и глядела на него. Волки постепенно отходили назад, растворяясь среди деревьев. Рядом остались лишь четверо молодых, стройных, с живым любопытством поглядывающих на человека.
— Твои, значит, — тихо сказал Егор. — Выросли.
Волчица медленно моргнула. Молодые звери по одному подходили к Егору, обнюхивали валенки, осторожно касались носами его ладоней. Он гладил их по жестким загривкам, и в груди разливалось давно забытое тепло — такое, какого не было с тех пор, как ушла Люба, как ум..р Буран, как дом стал слишком тихим.
Волчица поднялась и подошла вплотную. Коснулась мордой его груди, живота, рук. Егор опустился на колени, обнял ее за шею, уткнулся лицом в густую шерсть, пахнущую лесом и свободой.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, мать.
Она лизнула его щеку шершавым, горячим языком, затем развернулась и, не оглядываясь, побежала к лесу. За ней — ее взрослые дети. Вскоре деревья сомкнулись, поглотив серые тени.
Больше никто их не тревожил.
Слух о том, что в Черном логу появилась огромная волчья стая, охраняющая старого лесника, быстро разлетелся по округе. Гладкий и его люди больше не объявлялись. Спустя месяц приехала областная комиссия — проверяли бумаги, что-то выясняли, кого-то опрашивали. Егора не тронули. Участок неожиданно признали «спорным», оформление приостановили, а потом и вовсе замяли.
Жизнь вернулась в привычное русло. Егор топил печь, заготавливал дрова, ставил петли на зайцев. Иногда, выходя на крыльцо, он всматривался в лес, будто ждал. И она приходила. Не часто — раз в месяц, порой реже. Выходила из чащи, садилась на опушке и молча смотрела на дом. Егор выносил миску с кашей, ставил на снег. Она подходила, ела, затем поднимала на него долгий спокойный взгляд и уходила обратно в лес.
Иногда рядом с ней появлялись другие волки — ее дети, теперь уже взрослые, сильные звери, вожаки своих стай. Они тоже помнили. Подходили ближе, смотрели на человека, который пах теплом, домом и давним, почти забытым спасением.
Прошло три года.
Егор постарел: спина согнулась, руки начали дрожать, зрение ослабло. Но он по-прежнему жил один в зимовье и уезжать не собирался. Дочь звонила, просила перебраться в город, к людям, к заботе. Он отказывался. Люди у него были — те, кто не предаст и не отвернется, когда станет трудно.
В последний путь к нему пришли именно они.
В тот день была оттепель. Снег осел, стал тяжелым и влажным. Егор сидел на крыльце, глядя, как солнце опускается за сосны. На душе было спокойно. Он сделал все, что должен был.
Он не услышал их шагов. Просто открыл глаза и увидел волчицу. Она лежала в нескольких метрах, положив морду на лапы, и смотрела на него. Сильно постаревшая: поседевшая морда, поредевшая шерсть, медленные движения. Но глаза — те же, желтые, понимающие, как в ту первую ночь в сарае, когда он протянул к ней руку.
— Пришла, — тихо сказал Егор. — Прощаться?
Волчица моргнула.
Он поднялся, опираясь на палку, подошел и опустился перед ней на колени. Провел ладонью по седой морде. Она лизнула его руку.
— Хорошая моя, — прошептал он. — Спасибо тебе. За все.
Они смотрели друг на друга долго. А потом Егор Савельев закрыл глаза, положил голову на теплый волчий бок и уснул. Навсегда.
Весной лесники нашли его. Он сидел у крыльца, прислонившись к косяку, лицо было спокойным и светлым. Рядом на снегу тянулась цепочка волчьих следов — от самого порога к опушке. Крупная, тяжелая поступь старой волчицы и множество других, помельче — тех, кто пришел проводить своего человека.
Похоронили Егора на деревенском кладбище, рядом с родными. Провожать пришли немногие: дочь Марина с внуками, лесник с соседнего кордона, старая учительница, помнившая его мальчишкой. И были волки.
Они не показывались людям, не выходили из леса. Но всю ночь после похорон над Черным логом стоял вой — протяжный, тоскливый, пронзительный. Он рождался в чаще, подхватывался другими голосами, катился над рекой, замирал в низинах и снова вспыхивал, пока восток не начал светлеть.
Кто-то в страхе запирал двери, кто-то просто слушал. И понимал: стая прощается. Провожает своего.
Говорили, что старую волчицу еще долго видели в окрестностях. Она бродила одна, не примыкая к стаям, подходила к избушке в Черном логу, садилась на крыльце и смотрела на дверь. Будто ждала.
А потом исчезла и она.
С тех пор, говорят старики, в том лесу по-прежнему водятся волки. Они не трогают людей, если люди не трогают их. А в глухие зимние ночи из Черного лога доносится вой — долгий, печальный и благодарный. Это память. Это верность. Это любовь, которая не умирает.
Ибо нет ничего сильнее зверя, помнящего добро. И нет ничего вечнее сердца, открывшего дверь в метель.
