Сегодня баба Маша снова сидела за чаепитием одна. Михалыч сдержал своё слово — больше не приходил.
«Ну и пусть обижается, — решила баба Маша, — делать нечего!» — и с надеждой посмотрела в окно.
На дороге никого. Зато через побелевший лужок от опушки леса шустро ползло темное пятнышко, прямо к дому бабы Маши.
«Ох! — потянулась баба Маша за очками, очечник оказался пуст. — Неужто Михалыч навёл? Или это тоска черная из леса пожаловала?»
Без очков было не разглядеть, кто бежит по свежему снегу.
«Не паникуй, Мария, — приказала себе баба Маша. — Тоска рождается в душе, а не с улицы приходит. Экая ты впечатлительная стала. Сказки всякие веришь».
Она поднялась со стола и пошла искать очки.
Мария Петровна привыкла к одиночеству. И полюбила его. Дом её стоял на отшибе, через лужок — лес. До станции было далеко, но и к этому баба Маша привыкла. Движение — жизнь! Раньше она каждое утро вышагивала по три километра до электрички, чтобы доехать до соседнего посёлка, где работала в магазине.
Тогда она ещё не была бабой Машей. Но после выхода на пенсию и огородных забот к её имени приросло это прозвище.
Внуков у неё не было — детей тоже не обзавелась. Муж исчез из жизни, как боевая единица.
Не то чтобы Мария Петровна была против мужчин. Один раз вышла замуж поздно — в тридцать пять. Развелась в тридцать семь. С тех пор о браке не думала.
Жили они с мамой тихо и спокойно. После её смерти Мария Петровна осталась совсем одна. К людям тянулась мало, лишь горевала по маме.
Друг у неё один был — Иван Михайлович. Деловой, общительный, вдовый. В последние годы он почти ежедневно приходил утром к бабе Маше на чай и делился новостями:
— Слыхала, Матвеевна свой дом продала, к дочке уехала? Теперь там дачники. Шумные, суетливые, всё переделывают, копают участок.
— Ну и бог с ними, — отзывалась баба Маша. — Не люблю я дачников, но польза есть. Магазины построили, медпункт обновили…
— Так-то — да! Но шумные они. Тебе-то хорошо — никого рядом нет. А я устал!
— Не ври, Михалыч, — усмехалась баба Маша. — Тебе радость — болтать с людьми!
— Толковые советы даю, — обижался Михалыч. — Не нужно меня деревенским пустозвоном выставлять!
— Молодец! Спас старушку от страшной участи, — улыбалась баба Маша.
Михалыч светлел лицом и продолжал новости…
Но однажды он нарушил традицию. Осенью, когда деревья уже оголились, Михалыч сказал:
— Слушай, Маша, а тебя тоска черная не съедает?
— Чего это? — насторожилась баба Маша.
— Человек есть на примете. Одинокий, добрый. Жену недавно похоронил. Душа болит, тело чахнет. Я подумал…
— Так ты сватаешь меня? — догадалась баба Маша.
— Не сватаю, — заерзал Михалыч. — Просто познакомлю. Ты хозяйственная, хорошая женщина, тоже одинока.
Он теребил кисточку на скатерке, боясь взглянуть на бабу Машу.
Но та смеялась.
— Ой, уморил! Ты серьёзно?
— Благое дело! Двум хорошим людям жизнь устроить…
— Ни за что! — отчеканила баба Маша. — Старый ты сводник, бесстыжий!
— Да что бесстыжий! — обижался Михалыч. — Я ж не разврат предлагаю, а помочь!
— Да ну тебя! Сиди одна. Я к тебе больше не приду. Поймёшь, может, человеку нужен человек. А не поймёшь — помяни моё слово: тоска черная из леса наведается.
Он оделся, обулся и хлопнул дверью так, что ложка подпрыгнула в чашке.
Марыська, серая кошка, тоже с недавних пор не любила людей, особенно дачников.
«Гнилое племя, двуногое, — думала она, перебегая между домами. — Зачем меня взяли? Детишки меня тискали, мяли… А я терпела! Думала, хозяева. А они бросили. Даже не вспомнили о мне. Предатели. Никогда больше не поверю людям».
Она перебивалась, чем могла. Мусор, мелкая крыса, иногда птица.
Но зима подступала. Марыське стало страшно:
«Ох, не проснусь я однажды. Морозом скует, снегом засыплет. Прощай, кошачья жизнь».
Не видела Марыська выхода для себя. И, к её удивлению, его подсказал обычный голубь — ленивый, толстый, помоечный с глуповатым взглядом, которых у новых магазинов развелось немало.
Обычно охота у Марыське не шла удачно, но этот голубь оказался особенно медлительным, хотя и пытался выкрутиться:
— Стоп, стоп, стоп! — взмолился он, когда Марыська придавила его к земле. — Не ешь меня, я вредная!
— Да какая разница! Любая сгодится! — резанула Марыська.
— Я знаю, где лучше! — запыхтев, пробормотал голубь, слабо трепыхаясь в лапах Марыське.
— Говори быстрее! — приказала кошка.
— Бабка живёт на краю деревни, совсем одна. Собаки нет, кошки нет. Одинокие бабки едят немного, и еды у них остаётся много. Я как специалист советую: пробеги через лесок, минуй лужок — и домик увидишь. Заходи спокойно — не выгонит.
— Если соврал, забудь про еду у этого магазина! Мстить буду до последнего твоего перышка! — предупредила Марыська, ослабила хватку, и голубь рванул в серое небо.
Баба Маша наконец нашла очки, надела их и вгляделась в приближающееся пятнышко:
«Да это не черная тоска, а серая кошка», — удивилась она.
Серая кошка бежала уверенно, словно знала путь. Пролезла под забором, забралась на крыльцо, и требовательное «Мааа!» раздалось из-за двери. Баба Маша открыла:
— Ну заходи, тоска серая.
Кошка вошла: хвост трубой, зеленые глаза, походка гордая и независимая.
— Ты, конечно, королева, — оценила баба Маша. — Только тощая уж слишком. Давай уж покормлю.
«Не соврал помойный птиц! — обрадовалась Марыська. — Хорошо, что не съела его. Отличная бабка — сразу к столу».
Баба Маша выложила нарезанную сосиску на блюдечко, налила молока в другую чашку и уселась на табурет. Кошка, тарахтя и мурлыча, трапезничала.
«Хорошо, что вместо черной тоски пришла серая кошка. Надо бы имя дать: не Тоской же величать. Кошки приносят уют, покой, радость… Значит, будет Радой», — размышляла баба Маша.
Кошка имя приняла благосклонно. Рада — значит, Рада. Главное, кормят, на кровать пускают, возле печки разрешают поваляться. Баба Маша никуда не собиралась переезжать, детей нет, никого нет.
Иногда кошка чувствовала хозяйкину печаль. «Эх, люди совсем не приспособлены к одиночеству, — думала она. — Я бы помогла, но к ней гости не ходят».
Время шло, и Михалыч перестал обижаться. Почти месяц он «наказывал» бабу Машу, но в конце концов пришёл к утреннему чаю.
— Здорова будь, соседка! — поприветствовал он. — Черная тоска еще не навещала?
— Навестила, — ответила баба Маша. — Но не черная, а серая. Проходи, чего у двери топчешься.
Михалыч удивился:
— И чего?
— А ничего. Я её переименовала в Радость и оставила жить. Вот она, — кивнула баба Маша на серую кошку, выглянувшую из-под стола.
— Шутишь… — сказал Михалыч и присел на табурет.
— Чаю хочешь? Или снова меня сватать будешь? — глянула на него баба Маша.
— Не буду, — буркнул он. — Силком никого знакомить не стану. Похоже, будем рядом век доживать, два одиноких пенька.
— А дружок твой не расстроится?
— Может, и расстроится, но человек хороший. Другую найдет.
— Ладно, — баба Маша поставила кружку перед ним. — Хорошо, что глупость из головы твой выветрилась. Сватать меня неизвестно за кого…
Михалыч опешил, кошка прыгнула ему на колени, потерлась о ногу, выгнулась и коготками впилась в брюки.
— Ой! — вскрикнул он.
— Чего? — удивилась баба Маша.
Мысли пронеслись у Михалыча: «Вот я старый олух! Не вижу очевидного. Маша только со мной общается, меня одного принимает. А я чуть не отдал её другому!»
— Да, я болван! — сказал он. — Я тебя куда хочешь позову! Хочешь замуж, хочешь еще куда.
Серая кошка свернулась клубком на коленях Михалыча.
«Эх, люди! — думала она. — Всё им подсказывать нужно. А я сразу поняла: эти двое словно невидимыми нитями связаны. Ну, ладно. Добро добром отплатила хозяйке — глаза её кавалеру открыла. Теперь всё будет хорошо».
