— Что можно так долго сверлить? — ворчал мистер Аддамс, сжимая виски так, будто пытался удержать голову от распада.
Его крошечные глазки сузились до щёлок, а и без того плоское лицо приобрело болезненно-серый оттенок. Несмотря на всю свою неприязнь к хозяину, Арчи вынужден был мысленно согласиться: шум был невыносим. К антикварной лавке Аддамса вплотную примыкала скобяная лавка Струпа, и уже вторую неделю там не прекращался ремонт.
Причём велись работы с каким-то вызывающим усердием, нарочито громко и будто бы с тайным умыслом. Арчи без труда воображал, как Струп заказывает самые старые и ржавые свёрла, какие только можно найти, и с мрачным наслаждением вгрызается ими в кирпичную кладку. Он словно ковырял стену без всякой цели — исключительно ради того, чтобы вывести из равновесия как можно больше жителей Западного Лондона.
Особенно изощрённой казалась его привычка выдерживать паузу после обеда. Соседи успевали немного расслабиться, поверить в краткое затишье, как вдруг — р-раз! — и адское сверло снова врубалось на полную мощность. По улице прокатывалась такая вибрация, что на полках звенела посуда, в очках дрожали стёкла, а прохожие вздрагивали от неожиданности.
Арчи собственными глазами видел, как преподобный Боггис, зашедший в лавку за подсвечниками, смертельно побледнел и беззвучно зашевелил губами. Он явно читал молитвы, вероятно решив, что настал Судный День.
Для Арчи же эта какофония была особенно мучительной. Его слух отличался необычайной тонкостью, почти музыкальной — можно сказать, выдающейся для попугая. Ах да, стоит упомянуть: Арчи был белым какаду, обладателем внушительного клюва и, по собственному убеждению, философской натуры. В лавке Аддамса он жил уже второй месяц и за это время успел возненавидеть её всей душой.
Главной причиной его негодования, разумеется, был сам мистер Аддамс. Своим хозяином Арчи его не признавал. Трудно питать симпатию к человеку, который ежедневно называет тебя «бестолковой птицей» и грозится сделать из твоих перьев воланчики для бадминтона — лишь за то, что ты не желаешь повторять «Добррро пожаловать!», «Карррамба!» и прочую бессмыслицу. В конце концов, даже у попугая есть чувство собственного достоинства. Тем более что кормлением занималась миссис Аддамс, а значит, её супругу Арчи ничем обязан не был.
Оставалось лишь предаваться воспоминаниям о счастливом прошлом — о потерянном рае, если говорить языком Мильтона. До появления в лавке Аддамса Арчи жил в особняке старика Чемберлена. Как чудесны были вечера в тёмной гостиной у камина! Мистер Чемберлен покачивался в кресле и неспешно делился своими размышлениями, а Арчи позволял себе вступать с ним в философские диспуты. Однако, как и подобает развитым личностям, до брани они никогда не опускались. Золотые дни!
Когда старик умер, Арчи казалось, что из него вырвали часть души. А затем племянник покойного не придумал ничего лучше, как отнести клетку с попугаем к старьёвщику.
Аддамс сперва отмахивался — мол, лавка у него не зоологическая, не хватало ещё «глупой птицы». Но миссис Аддамс Арчи приглянулся. Она убедила мужа, что антикварная лавка без попугая — не лавка. Сошлись на одной гинее. На одной гинее!
Вскоре Арчи понял, что Аддамс торгует не только потемневшими от времени канделябрами. Всё это было лишь прикрытием для куда более любопытных сделок. Нередко в лавке появлялись личности сомнительного вида. Одних хозяин без лишних слов выставлял за дверь, с другими же вёл доверительные беседы. Одна такая встреча особенно врезалась Арчи в память.
Три дня назад, почти перед закрытием, над дверью тоскливо звякнул колокольчик. Внутрь вошёл высокий человек в длинном чёрном плаще. Его узкое лицо напоминало крысиную морду, а сходство усиливал нервно подёргивающийся кончик носа. Взгляд был цепким и внимательным — таким смотрят люди, привыкшие к постоянной опасности.
— Аддамс, дело есть, — сухо произнёс поздний гость.
Лавочник тяжело вздохнул и закрыл лавку на десять минут раньше обычного.
В подсобке они с Грегом — так звали визитёра — разговаривали вполголоса.
— В чем дело, Грег?
— Есть одна вещица, хочу узнать, сможешь ли ты подыскать для нее покупателя. Стоящего покупателя, Аддамс.
Послышалось тихое шуршание.
— И что это такое? Письмо, что ли?
— Угу. Ты на подпись посмотри.
— Ох-хо-хо. Диккенс…
Наступила пауза, нарушаемая лишь поскрипыванием стульев — должно быть, мистер Аддамс читал письмо.
— Точно ли не фальшивка?
— Я тебе когда-то липу подсовывал? — в приглушённом голосе Грега прозвучала обида. — Ты же знаешь – у меня чутье. К тому же, мне известно, как его достали.
Слово «достали» он произнёс с особым нажимом — так обычно выделяют что-то не вполне законное.
— Так скажи, сможешь найти хорошего покупателя?
— Дай мне неделю, и будет тебе покупатель. Самый что ни на есть любитель Диккенса. Ты меня знаешь, я слова на ветер не бросаю. Но условие такое – письмо я спрячу. И на переговорах я буду без тебя.
— Это почему?
Аддамс немного помолчал, а затем заговорил тоном, каким обычно объясняют что-то детям или чудаковатым знакомым:
— Потому что, Грег, увидев твою физиономию, разбегутся даже самые аппетитные диккенсоведы. Как тараканы. Они, Грег, народ чувствительный. А я с ними разговаривать умею.
В ответ послышалось возмущённое сопение.
— Ты мне смотри, Аддамс!
— Мы с тобой серьезные люди, Грег. В нашем деле все держится на доверии. Или ты соглашаешься, или выметайся!
Последнюю фразу мистер Аддамс бросил с едва скрываемым раздражением.
— Ладно-ладно, не злись. Так ты сказал – неделя?
— Неделя. Уже есть на примете несколько перспективных джентльменов.
Грег ушёл через чёрный ход, а Аддамс ещё долго вертел в руках пожелтевший прямоугольник бумаги, разглядывая его с жадным блеском в глазах и довольно цокая языком. В этот момент к нему подошла миссис Аддамс.
— Джонатан! Неужели опять? Опять краденное?
— Мегги, крикни еще погромче. Вдруг не все соседи слышали.
Таким самодовольным Арчи хозяина ещё не видел.
— Если тебя арестуют, я не стану носить в тюрьму сухари. Так и знай!
— Сдается мне, в тюрьме стряпня получше твоих сухарей, Мегги…
Насладившись видом письма, мистер Аддамс задумался, где бы устроить для него укромное место. Сейф он сразу исключил — слишком очевидно. Спрятать в книге? Складывать старинную бумагу пополам он бы не рискнул, а подходящих по размеру фолиантов в лавке не нашлось.
— На стене висит картина, есть в ней тайна и причина… — пробормотал он, повторяя прицепившуюся строчку. — Картина… картина…
Его взгляд остановился на небольшом натюрморте над кассой. Ничего выдающегося по ценности. Полотно было выполнено в жанре Vanitas — «суета». В центре зловеще скалился пожелтевший череп, рядом стояли кувшин с водой и увядший цветок. Миссис Аддамс эту картину терпеть не могла и старалась лишний раз не смотреть на неё.
Сам же Аддамс частенько разглядывал череп, который в разном освещении казался то насмешливым, то загадочным, то мрачным. Сейчас он будто ухмылялся.
— На стене висит картина, есть в ней тайна и причина… — повторил лавочник и приблизился к натюрморту.
Картина была заключена в тяжёлую раму и написана на деревянной основе. А что если спрятать письмо внутри? Две тонкие доски, а между ними лист бумаги — отличный тайник. Для письма — самое то…
Теперь предстояло решить задачу посложнее — найти покупателя. Грегу он похвастался, что имеет на примете пару достойных джентльменов, но на деле всё выглядело не так уж радужно. Старик Монро был при деньгах, однако ни за что не ввязался бы в историю с похищением — слишком осторожен и щепетилен. Поляк Касински, напротив, любил торговаться до последнего пенни.
Аддамс брал комиссию в тридцать процентов, а значит, продавать письмо дешевле десяти тысяч было бессмысленно — риск не окупится. Касински наверняка стал бы сбивать цену, и с него, пожалуй, не выжать и восьми тысяч. Кто ещё? Ллойд? Нет. Чапмен? Уже лучше. Он не слишком богат, зато обожает Диккенса и терпеть не может Касински. Если намекнуть, что поляк готов заплатить девять с половиной тысяч, Чапмен, пожалуй, даже займ возьмёт, лишь бы утереть сопернику нос.
От этих расчётов лицо мистера Аддамса довольно залоснилось.
До Чапмена удалось дозвониться не сразу, но в конце концов они договорились встретиться в парке.
— Если уступите письмо мне, я найду столько денег, сколько потребуется, — сказал Чапмен, пристально глядя Аддамсу в глаза.
Старьёвщик учтиво кивнул.
— Поторопитесь. Касински готов купить письмо хоть завтра. Но я не мог вам о нем не рассказать. Это же Диккенс. Знаю, как вы высоко его цените.
— В понедельник, самое позднее – во вторник, деньги будут у меня.
— Что ж, до вторника Диккенс вас подождет. Но не дольше.
Однако уже на следующий день неприятности не заставили себя ждать.
В лавку вошли двое мужчин, от которых веяло холодной опасностью. Один — высокий, с каменным выражением лица, представился неприметным именем Боб. Второй — невысокий, с пронизывающими глазами-буравчиками — назвался мистером Саутгейтом.
«Вот и Скотленд-ярд», — мелькнуло в голове у Аддамса.
Как и полагается полицейским, они начали издалека, болтая о пустяках. Лавочник терпеливо поддакивал, делая вид, будто не понимает, к чему всё идёт.
— Но что мы все про огурцы, да про огурцы, мистер Аддамс, — неожиданно произнёс Саутгейт. — Вы ведь умный человек и наверняка понимаете, что мы тут не ради огурцов.
Аддамс молча кивнул.
— Я так и думал. Вам, должно быть, известно, что из частного собрания недавно было похищено письмо самого Диккенса… — и Саутгейт пристально посмотрел на него.
К подобным трюкам старьёвщик был готов.
— Увы, я ничего не знаю об этом, джентльмены.
— Да-да, мы так и подумали.
Аддамс понял: доказательств у них нет, лишь подозрения. Последовали ещё десять минут изматывающих разговоров, но лавочник держался уверенно — все эти приёмы ему были давно знакомы. Полиция, похоже, собиралась уйти ни с чем, как вдруг попугай Арчи неожиданно хрипло выкрикнул:
— На стене висит каррртина, есть в ней тайна и пррричина!
Саутгейт мгновенно оживился.
— О, кажется, ваш попугай хочет нам что-то сказать!
Если бы взглядом можно было испепелять, от Арчи осталась бы горстка пепла. Однако Аддамс быстро взял себя в руки и небрежно произнёс:
— Господа, я вижу, вы мне не доверяете. Можете снять картину со стены и убедиться, что в ней нет никакого секрета. И за ней тоже. И пусть вам будет стыдно за ваш недоверие.
Лучшая защита — это нападение.
Саутгейт кивнул Бобу, и тот аккуратно снял натюрморт. Стена за ним оказалась совершенно гладкой.
— Извините, мистер Аддамс, но это наша работа, — почти извиняющимся тоном произнёс Саутгейт.
Аддамс уже мысленно торжествовал. Но в этот самый момент Струп решил вспомнить о своём сверле.
Тррр!
От резкого звука Боб вздрогнул и выронил картину. Рама с сухим хрустом раскололась.
— О, прошу прощения, сэр! — впервые подал голос Боб.
От удара задняя доска отлетела, и на пол выскользнул желтоватый лист бумаги.
— Карррамба! — восторженно заорал попугай…
