Милка была маленькой во всём — ростом, весом и даже хвостиком, тонким, словно шнурок, который она прятала между дрожащими лапками, будто боясь любого движения.
Про таких говорят: «Щенком останется на всю жизнь, если кто случайно не придавит раньше».
На её остренькой мордочке, как зрелые ягодки на веточке, забавно выпячивались два глаза. Ушки-стрелочки торчали вверх, но при сильном ветре уныло ложились. Переламываясь у основания, они закручивались вокруг головы, напоминая лопасти старой дедушкиной ушанки, которая давно пылится на антресолях.
В такие моменты Милка напоминала маленького танкиста, который прицелился глазами-ягодками, но не решается сделать выстрел.
Характер у неё был такой же маленький и странный. Большую часть её веса занимала трусость, а остальное — фонтан чистого детского энтузиазма, заставляющего дрожащее тело вертеться на месте, оглашая окрестности задорным лаем, похожим на звонок велосипеда.
Словом, Милка была не просто собакой, а настоящей карманной зверушкой для души. Её хозяйка, одинокая тётя Даша, души в ней не чаяла, ухаживала, заботилась и лелеяла так, как редкая родня о человеке не позаботится.
И Милка отвечала ей взаимностью сторицей. К хозяйке она мчалась отовсюду, а иногда ещё и гостинцы несла. Тётя Даша смеялась, одобрительно кивала и аккуратно прятала в карман куртки очередную шишку или бутон, принесённый маленькой любительницей сюрпризов.
Ладонью она гладила дрожащую от гордости спинку Милки и показывала соседке, с которой почти сорок лет жила бок о бок:
— Смотри, Марьяна, чего моя егоза нашла!
Марьяна лишь привычно морщилась:
— Опять мусор какой-то принесла, а ты радуешься. Куда тебе эта шишка? А этот бутон? Собака грязь таскает в дом, а ты всё равно…
— Эх, Марьяна, черствое сердце у тебя, — вздыхала Дарья Сергеевна, пряча подарки Милки в ладонях, чтобы потом аккуратно сложить их дома в большую картонную коробку, полную шишек и бутонов. — Вроде взрослая женщина, детей вырастила, а сердце… Пшик! Сердца-то нет!
Не обращая внимания на соседку и её насмешки, тётя Даша вместе с весело виляющей хвостом Милкой скрывалась за дверью своей квартиры.
Через несколько дней Милка снова стучала в соседскую дверь с очередной «доставкой» — щепки, листики, цветки. И хоть Марьяна морщилась, глядя на эти «сокровища», дверь открывала и с удовольствием вела словесные перепалки с Дарьей Сергеевной, которая уже стала ей доброй подругой.
Но однажды этих перепалок больше не стало. Дарьи Сергеевны тоже не стало. Врач скорой помощи, которого Марьяна поймала, выводя Дарью из квартиры за руку, лишь устало отвёл глаза.
Коробка с Милкиными подарками оказалась на мусорке. А сама Милка, дрожащая словно осенний лист, жила во дворе под лавочкой третью неделю подряд.
Марьяна, конечно, могла бы забрать Милку. Но эти шишки, щепки, да и тот жалобный скулёж… Животных она никогда особо не любила, да и грязь в доме ей совсем не по нраву.
— Лето на улице, — подумала она. — Милка не пропадёт. Соседи через одного объедки разбрасывают, так что под лавочкой скоро вырастет целая гора пластиковых баночек. А рядом ещё одна куча — и засохшие цветы, и веточки, и шишки — всё в кучу.
— Целая сокровищница из мусора! — ворчала Марьяна Григорьевна, шагая в подъезд мимо Милки, сверлящей её глазами-ягодками из-под лавочки. — Натаскала, натаскала… Некому нести, а она всё тянет! Неугомонная душа!
Женщина вошла в подъезд, ругаясь на Милку, а пройдя несколько шагов, сначала чуть не закричала, но, приглядевшись, озадаченно замерла. Прямо у ступеней первого этажа лежала серая скомканная тряпка, на которой шевелились котята — сначала Марьяне показалось, что это крысы.
Но накопившаяся обида на преждевременно ушедшую Дарью и раздражение на мелкую собачонку, которая даже после смерти хозяйки продолжала таскать свои нелепые дары, взяло верх над разумом.
Не думая о последствиях, а может быть, понимая, что поступает неправильно, Марьяна Григорьевна торопливо собрала тряпку с котятами, завернула их внутрь и быстрым шагом отнесла за угол дома к мусорным бакам. Не оглядываясь, она скрылась в подъезде, ощущая, как где-то за грудиной сжалась её собственная душа, прозванная Дарьей «черствой».
Спустя три часа, нарезая хлеб, она взглянула в окно и замерла: тряпка, которую она отнесла на помойку, лежала под деревянной лавкой возле подъезда. На ней копошились два котёнка, а третьего тащила Милка. Она едва переставляла тощие лапки, трясла ушами и жалобно поджимала хвост, но кошачий загривок упорно держала в пасти.
Милка была маленькая, трусливая, бездомная… Но чужих детёнышей в беде не оставляла.
А Марьяна? Разве Дарья была права, называя её черствой? Разве в сердце остался один пустой пшик вместо чувств? Она ведь человек, а ведёт себя словно… Хотя сравнивать себя с собакой язык не поворачивался. Зато плетёная корзина с шкафа сама прыгнула в руки.
— Вот, посмотри! — протянула она, показывая ладонь милой женщине с памятника. — Эх, да что я тебе рассказываю! — досадливо смахнула шишку, колючую, как ёж. — Носит и носит, неугомонная! Уже устала повторять, что от этих шишек и засохших цветов только грязь.
Марьяна закончила полоть яркий земляной холмик и со стоном разогнула спину. Милка звонко гавкнула, качнула хвостиком и замерла, глядя на хозяйку.
Взглянув в доверчивые глаза собачки, Марьяна быстро подняла упавший подарок и, оглядываясь на улыбающийся памятник, засунула его в карман кофты.
— Не хватает тебя, Даш, — сказала она, лёгонько потрепав Милку по коричневой спинке. — Кота завели. Милка принесла трёх, двух пристроила по соседям, а самого маленького оставила себе. Он растёт, как на дрожжах, а Милку теперь таскать за шкирку может… Но нас снова трое. И ты за Милку не волнуйся, ладно?
Подхватив собачку на руки, Марьяна последний раз взглянула на памятник, и неожиданно для себя сказала:
— Слышь, Даш, а сердце-то у меня есть!
А потом, помолодев и задорно улыбнувшись, добавила:
— В коробке храню, среди шишек и засохших цветов, видела бы ты, сколько Милка-егоза всего принесла!
