С утра настроение у Павла Андреевича было неожиданно бодрым. Даже появилось желание сделать зарядку, размяться, вспомнить молодость. Но стоило выполнить пару приседаний, как в правом колене что-то так хрустнуло, что от энтузиазма не осталось и следа. Он отказался от дальнейших подвигов и ограничился осторожными наклонами. Лёгкое раздражение всё же омрачило утренний подъём духа.
Перекусив бутербродом с маслом и запив его тёплым чаем, он подошёл к окну. День обещал быть жарким, но пока солнце не разошлось, можно было выйти на короткую прогулку. Заодно зайти в магазин — купить гречки и молока.
Осторожно постукивая тростью, Павел Андреевич вышел на лестничную площадку и тут же закашлялся. Снизу тянуло густым табачным дымом — сизые клубы поднимались вверх, въедались в стены, одежду, оседали в лёгких. Запах был тяжёлый, неприятный.
На втором этаже, у распахнутого окна, стоял мужчина лет сорока. Он с видимым удовольствием курил, стряхивал пепел и сплёвывал прямо на пол. Окно было открыто, но дым не уходил наружу, а, наоборот, затягивался внутрь и поднимался выше.
— Неужели нельзя выйти покурить на улицу? — не выдержал Павел Андреевич. — Лето же, не мороз!
Мужчина в резиновых сланцах на босу ногу, в лёгких шортах и майке, лениво посмотрел на него. Сделал глубокую затяжку и нарочно выпустил дым прямо в лицо пожилому человеку.
— Тебя не трогают — не лезь! — с усмешкой произнёс он, снова демонстративно сплюнув. — Иди по своим делам, греми камнями в почках и не мешай другим жить!
От едкого дыма и возмущения у Павла Андреевича перехватило дыхание. Внутри всё вскипело, захотелось замахнуться тростью на этого наглеца. Но в глазах внезапно потемнело — давление резко подскочило, сердце застучало так, будто готово было вырваться из груди. Воздуха не хватало. Он проглотил обиду и, стараясь не упасть, поспешил к выходу.
— Ходят тут умники! — донеслось ему вслед. — Ему на кладбище прогулы ставят, а он жить учит…
Павел Андреевич без сил опустился на скамейку у подъезда. В груди ныла тянущая боль. Дрожащими пальцами он достал из кармана блистер, выдавил таблетку валидола и положил под язык, откинувшись на спинку.
«Неужели? — с горечью думал он, медленно рассасывая лекарство. — Неужели теперь их время? Время наглых, хамоватых, готовых плевать на всех ради собственной важности?»
Он сидел, опустив взгляд в землю и прижимая ладонь к левой стороне груди. Постепенно боль отступала, сердцебиение выравнивалось. Когда красная пелена перед глазами рассеялась, он заметил перед собой кота. Тот внимательно смотрел на него — словно с сочувствием и каким-то тихим пониманием.
Кот оказался старым. Он лежал прямо на газоне, вытянув вперёд переднюю лапу — похоже, когда-то серьёзно травмированную. Уши, изрядно потрёпанные в уличных схватках и прихваченные морозами, выглядели неестественно короткими.
На верхней челюсти зияла глубокая рана, из которой обнажался клык, хищно поблёскивающий в свете дня. В сочетании с прищуром жёлтых глаз это придавало коту вид уставшего, много повидавшего бандита.
— Вот так-то, брат, — тяжело вздохнул Павел Андреевич. — Прошло наше время. А было ли оно вообще нашим? В детстве нас учили почитать старших, когда выросли — твердили, что всё лучшее нужно отдавать детям. И вот выросли дети… Да-а-а!
Он горько усмехнулся и посмотрел на раскрытое окно подъезда.
— Лет десять назад я бы этого хама сам с лестницы спустил, показал бы, как соседей уважать. И Люба меня бы не осудила. Ах, Люба, Люба… Сдал я, совсем сдал после того, как тебя не стало…
Он всхлипнул, но быстро взял себя в руки, незаметно вытерев выступившую слезу.
Кот тихо мяукнул, поднялся и перебрался ближе к старику. Человек говорил с ним — не гнал, не ругался, а делился болью. Такой не опасен: от него не жди пинка, он может и накормить, и от собак защитить.
Но сейчас плохо было именно человеку, и кот это чувствовал. Надо было быть рядом, чтобы тот не ощущал одиночества. Он замурлыкал, привлекая внимание, и словно начал рассказывать:
— Понимаешь, Человек, так устроена жизнь. День за днём — надежды и разочарования. Просыпаешься утром и веришь: сегодня всё изменится, ведь пришёл новый день, а значит, он должен быть другим!
А потом постепенно понимаешь, что этот день — точная копия вчерашнего, и снова приходится выкручиваться, напрягаться, бороться, чтобы просто прожить его, выстоять наперекор обстоятельствам…
Вечером, измученный, голодный, осознаёшь, что ничего не поменялось, и единственная удача — ты ещё жив. Но наступает новое утро, и где-то внутри опять шевелится слабая надежда…
Так проходит день за днём, месяц за месяцем. И однажды ты уже не сможешь подняться — от болезни или слабости, и впервые поймёшь, что надежды на следующий рассвет больше нет.
Останется лишь крик — отчаянный, полный обиды на судьбу, на бесконечные неудачи, будто преследовавшие тебя с рождения. А потом — тишина, смирение и встреча с концом. Вот и вся история…
Но даже тогда, сквозь боль и туман забытья, внутри всё равно дрогнет искра надежды, что там, куда уходит сознание, будет лучше. Что там встретишь мать, друзей детства, а может, и того человека, который однажды просто так тебя погладил.
Просто присел рядом, провёл рукой по спине и ушёл, не придав значения. А ты запомнил эту мимолётную ласку на всю жизнь. И даже после… Это только у нас так, или у вас тоже? — кот вопросительно посмотрел на старика.
Павел Андреевич неожиданно понял всё, что будто бы рассказал ему бездомный кот. А может, это он сам сочинил эту печальную историю, но был уверен: если бы кот умел говорить, он сказал бы именно это.
— И ты тоже это понял? Неужели всё так безнадёжно, кот? — прошептал он, прижав бродягу к себе, уже сидящего рядом на лавке. — Ведь что-то же можно изменить. Хотя бы для тебя?
Пойдём ко мне, у меня найдётся молоко и тёплый угол, где ты сможешь отдохнуть. А когда отдохнёшь, я и сам поделюсь мыслями о жизни.
Знаешь, кот, иногда мне кажется, что она не такая уж безнадёжная. Да, встречаются подлецы, портят всё вокруг, но ведь есть и хорошие люди. И кто знает, кого больше…
Павел Андреевич, убеждая кота, говорил всё горячее, быстрее и уже сам начинал верить в сказанное. Кот смотрел на него с лёгким недоверием, будто сомневался.
С лестничной площадки снова донёсся звон окна, и в проёме мелькнуло самодовольное лицо недавнего соседа. Впрочем, вскоре оно исчезло. Раздался его раздражённый голос, какая-то возня, шум — и всё стихло.
Через минуту на крыльцо вышел Василий — сосед и давний знакомый Павла Андреевича.
— Здорово, дядя Паша! — широко улыбнулся он. — Кота себе завели? Правильно, вдвоём веселее!
Он слегка морщился, потирая правую кисть.
— Что с рукой? Суставы? — спросил Павел Андреевич.
— Да нет, — усмехнулся Василий. — Нового соседа к порядку приучал. Объяснил, что у нас в подъезде не курят. С первого раза не дошло, пришлось, не говоря худого слова… Да ладно, — он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Дядь Паш, я в пятницу на рыбалку собираюсь, с ночёвкой. Поедете со мной? Давно вместе не выбирались. И кота вашего возьмём — пусть свежей рыбки попробует…
Отложив поход в магазин, Павел Андреевич поднялся в квартиру с котом на руках.
На втором этаже уже не было ни одного окурка. Новый сосед, кряхтя, отмывал заплёванный им бетонный пол. Старик остановился, ожидая, когда поверхность подсохнет.
Сосед поднял на него смущённый, почти виноватый взгляд и сказал:
— Проходите, проходите. Ничего, я ещё раз протру…
— Я же говорил тебе, кот, — тихо произнёс Павел Андреевич, открывая дверь квартиры, — плохих людей почти нет, а ты сомневался. Всё зависит от того, кто рядом, в какой среде человек живёт. «Бытие определяет сознание», так умные говорили. И были правы. Мне бы самому тоже не мешало пересмотреть взгляды.
Вот мы с тобой — хорошая компания? Значит, и мысли у нас должны быть правильные! Не согласен? Побольше оптимизма, хвостатый друг! Заходи, выбирай себе угол.
И кот, похоже, согласился с новым хозяином — правда, только после того, как с аппетитом уплёл вчерашнюю пшённую кашу, щедро политую молоком.
