Мамка пахнет молоком, безопасностью и добротой. Рядом с ней мне спокойно: сыто, тесно, зато тепло. Братья и сестры толкаются, сопят, устраиваются поудобнее. Постепенно всё стихает, веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сладкий щенячий сон, где нет ничего, кроме счастья.
Просыпаюсь оттого, что меня поднимают высоко-высоко, вертят в разные стороны, разглядывают. Я тоже стараюсь рассмотреть в ответ. Передо мной пожилая женщина: вокруг её серых глаз смешливые морщинки, из-под цветастой косынки выбилась прядка волос. Она вдруг дует мне в нос. Я морщусь, тявкаю. Пожилая и хозяйка смеются. Странные эти двуногие: собаке неприятно, а им весело.
Имя хозяйки я не запомнила — память у меня короткая, держит только самое важное. Например, что именно она приносит еду, гладит мамку и нас, говорит, что мы славные. Но при этом почему-то раздаёт нас другим людям. Одного братишку уже унесли. Хозяйка называет это «в хорошие руки», а мне всё равно страшно. Как это — в руках? Как я там буду одна? Может, меня и вовсе не возьмут?
Но сегодня пришёл мой черёд. Та, что дула в нос, хочет забрать меня. Говорит, что я похожа на кого-то:
— У меня Кора была – копия! Такая же рыженькая с черненьким, глазки умненькие. Будет Корой номер два!
Хозяйка кивает:
— Хорошая девка, красивая. Вы на её лапы посмотрите, баба Нина. Вся в мать! А та, знаете, какой кротолов!
— Беру!
И баба Нина прижимает меня к груди и уносит из тёплой темноты сарая — от семьи, от запаха сена, от знакомых мисок. Хочется заплакать, как хозяйкина дочка — громко, с потоками слёз. Но я так не умею. Тихонько поскуливаю, вздыхаю и замолкаю. Такая уж у нас собачья доля.
Зря я боялась. Баба Нина оказалась доброй, ласковой, моей родной бабулечкой. Как же глупо я тревожилась!
— Кора, лови мячик!
Она бросает полосатый прыгучий шар, я несусь за ним, хватаю, возвращаю.
— Ай, молодец! Хорошая девочка! Скучно тебе со мной? Ничего, скоро Вовка приедет. Наиграетесь!
Я настораживаюсь. Не нужен мне никакой Вовка — я бабу Нину люблю. Иногда от чувств меня прямо распирает, и я облизываю её руки. Люди называют это поцелуями. Она смеётся, слегка отталкивает мой нос:
— Ох, собака-целовака моя! Корка, отстань! Иди лучше покопай. Только не в цветах! Кротики тебя заждались…
Кто такие кротики — не знаю, но копать люблю. Говорят, у меня в роду были таксы. Лето тянется зелёной жаркой гусеницей, переваливает за середину. Баба Нина ждёт внука, а я просто радуюсь каждому дню.
Наконец приезжает Вовка. Если бы я раньше знала, какой он, я бы тоже его ждала! С ним весело до невозможности. Иногда он дразнится, но я не обижаюсь.
— Корка, хвост-морковка, догони! Лапы коротки?
Я рычу понарошку и мчусь за ним. Он смеётся, скрывается в пахучих зарослях укропа, которые баба Нина выращивает — высоченные, словно сказочный лес.
— Вовка, Кора! — зовёт она с крыльца. — Хватит зелень топтать! Когда же вы повзрослеете?
А я не хочу взрослеть. Пусть Вовке всегда будет восемь, пусть будет лето и баба Нина рядом. Но время не спрашивает. Оно бежит. Мы с Вовкой растём, а баба Нина стареет.
Теперь он приезжает редко и ненадолго. Говорит баба Нина — другие интересы. Ему шестнадцать, он взрослый. С нами ему скучновато, хотя любит — просто как-то на бегу. Заедет, поцелует бабушку, меня по спине потреплет и обратно — в свою жизнь, где нет места мячикам и бабушкиным сказкам.
Я тоже стала взрослой и серьёзной. Знаю, как выглядят кроты — не одного поймала. И на крысах специализируюсь. Соседи просят:
— Одолжи нам свою Кору. Она лучше любого кота!
Я горжусь. Приятно быть полезной.
Вечерами мы сидим вдвоём с бабой Ниной. Она смотрит на меня и вздыхает:
— Седина у тебя на носу, Кора. Эх, короткий век у собак. По-нашему тебе лет пятьдесят? Тогда ещё поживём. Поскрипим вместе…
Недолго поскрипели. У людей, оказывается, тоже век не бесконечный. Через два года баба Нина ушла. Раз — и нет её. Остался только родной запах. Я утыкаюсь в её кофту, стараюсь запомнить его навсегда.
Приехал Вовка — совсем взрослый. С родителями. Я их знаю плохо: баба Нина говорила, что они «занятые люди». Наверное, занятые — это те, кому не хватает времени на любимых. А может, просто равнодушные. В человеческой душе разберёшься не сразу.
С Вовкой приехала девушка — Машенька. Худенькая, нежная, как весенний подснежник. Сначала я ревниво на неё смотрела, потом смягчилась. У неё удивительные руки — ласковые, тёплые.
— Старушка наша, Кора, — сказал Вовка.
— Она ещё не старушка, — тихо возразила Машенька.
— Десять лет. Бабулька уже.
— Не обижай женщину. Она пожилая собачья дама.
Вот тут я Машеньку полюбила окончательно. Дама!
Но хорошее в тот день быстро закончилось. Бабу Нину проводили. Все горевали. Я — больше всех. Она у меня одна была, родная.
С кем теперь останусь? Как жить без её рук, без добродушного ворчания, без вечерних разговоров? Так тяжело стало, будто и мне пора на радугу. Легла я под столом, у ног скорбящих, и заплакала по-собачьи — тихо, но всем сердцем.
Мне вдруг почудилось, будто кто-то пристально глядит в мою сторону. Да и пусть смотрит, сейчас не до этого! Наверное, Вовка. Хотя нет… не он.
Это Машенька склонилась под стол, заглянула ко мне — глаза распахнутые, серые, точь-в-точь как у бабы Нины, внимательные, будто всё понимают без слов.
— Кора, пойдем со мной, выйдем на улицу, посидим, погрустим вдвоем. Так станет легче.
Я уже хотела было рыкнуть, чтобы не лезла ко мне со своими утешениями. Но передумала. Взгляд у нее теплый, светлый — словно по душе гладит.
Выбралась я из-под стола и мелкой рысцой направилась к двери. Она тихонько последовала за мной. Мы вышли в теплый летний вечер и устроились на моей любимой скамейке.
Кузнечики звенят в траве, птицы щебечут о чем-то своем. Мир будто и не заметил моей потери — живет, тянется вверх, дышит полной грудью…
От этих мыслей защемило еще сильнее. Но тут Машенька обняла меня, крепко прижала к себе и прошептала на ухо:
— Не плачь и не бойся. Придет время — встретишься со своей хозяйкой. А пока надо жить. Хочешь, пойдем со мной?
Я притихла, вслушиваясь в ее голос, и почувствовала, как сердце медленно оттаивает. Тук-тук… Снова стучит, как раньше.
— Маша, вы чего тут устроились? — появился Вовка.
— Грусть разгоняем.
— Угу… Есть из-за чего. Родители не хотят собаку оставлять. Думают соседям отдать. Я уже и так, и эдак их уговаривал — бесполезно! Мама переживает за полы и мебель, отец вообще животных терпеть не может.
— А ты?
— А что я? Я ведь у них живу! Обещал, что буду с Корой гулять, кормить, убирать за ней. Да кто меня слушает! Разругались. Завтра пойдут по соседям — искать, кому бы ее пристроить…
— Не надо.
— А как иначе? — Вовка с досадой ударил кулаком по скамье.
— Я заберу ее. Она согласна. Правда, Кора?
Я вильнула хвостом — не очень бодро, но все же. Горе будто пригвоздило его к лавочке.
— Машка, она согласна! Ты просто чудо! Спасибо тебе. А твои родители? Не выставят старушку? Она ведь беспородная, уже в возрасте. Прости, пожилая!
— Мои не выставят. У нас животных любят.
Вовка подсел поближе, обнял нас обеих. И стало мне так тепло, что даже неловко — в такой-то день радоваться…
У Маши меня приняли душевно. Боль понемногу отступала. А мама у Маши — и вовсе человек редкой доброты:
— Вот твоя лежаночка, вот мисочка. Захочешь по своим делам — подойди к двери, дай знать. Понимаю, в деревне ты сама себе хозяйкой была, но в городе все иначе, уж не обижайся.
Привыкаю, осваиваюсь. Я ведь смышленая, баба Нина это сразу поняла. Когда Вовка приходит — радуюсь, конечно.
Только по ночам накатывает тоска. Мысли всякие лезут в голову.
«Недолог у тебя век», — говорила баба Нина. А вышло вот как: я со своим «недолгим» веком живу, а ее уже нет рядом…
Но ничего, Маша обещала — свидимся. А пока продолжаем жить. Любить, верить, ловить лучи солнца.
Ведь каким бы ни был отпущенный срок, так хочется прожить его счастливо. Очень хочется.
