Василий Егорович был токарем от бога. И это было заметно с самого окончания ПТУ: всю жизнь он посвятил одной профессии, металлу и станкам. По звуку вращающегося резца он сразу определял, каким инструментом, на какой скорости и за сколько проходов можно вывести деталь в ноль. За годы работы он наточил тонны стружки, а готовых изделий – сотни тонн, и каждое из них несет в себе его мастерство и терпение.
После выхода на пенсию Василий некоторое время провел в пустой, холодной квартире, испытывая легкую растерянность от смены привычного ритма жизни. Но вскоре откликнулся на просьбу знакомого начальника ремонтно-механической мастерской при автобазе и вновь вернулся к любимому делу. Он оживил старый токарно-винторезный станок советского производства, такой же, как и он, родом из древнего русского города. Волею судьбы два земляка встретились на Урале, и Егорыч понял: здесь он может прожить остаток своих дней, отдавая заботу станку так же, как когда-то отдавал ей детали.
Мастерская была отдельной, изолированной от других помещений, и это было кстати. Егорыч любил одиночество, привыкшее за годы работы. Ровное гудение станка успокаивало его, а вьющаяся стружка завораживала, словно живой серпантин. Вот так — спокойно и правильно. Еще один проход резца, и резьба готова.
Он остановил станок, измерил диаметр и, удовлетворенно крякнув, защелкал рычагами, выбирая шаг резьбы. Но перед тем как приступить к нарезке, нужно было смазать деталь, чтобы резьба была гладкой, без задиров. Егорыч по старинке использовал свиное сало, аккуратно завернутое в тряпицу на нижней полке инструментального шкафчика. Но на этот раз сала не оказалось, а тряпицу кто-то сбросил на пол. Егорыч был уверен: он точно положил её на место. Ноги у него не выросли, значит, кто-то вмешался!
Он выключил питание станка и прислушался. В тишине донеслось жадное чавканье. За шкафчиком сидел чумазый котенок и с видимым удовольствием уплетал украденное сало, урча и издавая довольные звуки.
— Вот зараза! — выругался Егорыч, поднял маленького вора за шкирку и попытался отнять сало.
Но котенок вцепился когтями в оставшийся кусок и продолжал лакомиться, не желая отпускать добычу. С трудом Егорыч оторвал его от сала, усадил на лавку, застеленную старым ватником, и строго погрозил пальцем:
— Тайное присвоение чужого имущества называется воровством! А у тебя — открытый грабёж! И царапнул меня, значит — разбой! Сиди, молчи, мафиози хвостатый. Закончу работу — покормлю.
Котенок сделал вид, что осознал серьёзность проступка, опустил голову, украдкой бросая на Егорыча виноватый взгляд. Егорыч понял: мелкий расхититель доверился обещанию кормежки и теперь не отделается просто так.
Закончив работу с деталью, Егорыч отключил станок, вытер руки ветошью и присел рядом с котёнком.
— Ну, Мафиози, рассказывай, откуда ты взялся у меня на голове? Где твоя семья?
Котенок поднял голову, взглянул на него и тихо мяукнул. В этом коротком звуке слышалась вся обида на жизнь, вся тревога и одиночество. Зелёные глаза были настолько пронзительными, что у Егорыча защемило сердце.
Если хочешь, я могу сделать ещё более литературный, эмоциональный вариант рерайта, где подчеркнута связь мастера с машиной и котом, чтобы текст заиграл «живой» атмосферой мастерской и тепла человеческой души. Хочешь, чтобы я это сделал?
Василий Егорович осторожно поднял котенка на руки, усадил на колени и провел огрубевшей ладонью по худой спинке маленького приблудыша. Сначала котенок отнесся к ласке с недоверием, вздрагивая от каждого прикосновения, но постепенно выпрямился на лапках, выгнул спину и замурчал, громко и радостно. Егорыч невольно вспомнил самого себя — в детстве он был таким же, только в человеческом облике. Рос он в детском доме, вместе с постоянно голодными ребятами, на которых воспитатели, как казалось, не обращали никакого внимания.
С друзьями они шныряли по рынку: кто-то стащил картошку, кто-то капусту, кто-то собирал крошки в мясном отделе. Потом в овраге развели костер, сварили похлебку, делили её ложками, добавляя к скудной детдомовской овсянке хоть какой-то приварок. С возрастом их «промыслы» становились серьёзнее: подламывали овощные ларьки, пробирались на склады, учились шарить по карманам прохожих. Большинство друзей и товарищей вскоре оказались в колонии для малолеток, и сам Егорыч рисковал пойти по их пути, если бы не один добрый человек.
Это случилось перед Новым годом. Прилично одетый мужчина с десятилетней дочкой покупал елку. После оплаты положил деньги в карман пальто, елку на плечо, а дочь взял за руку. Тут Василий попытался сунуть руку в карман — но попался. Мужчина мгновенно схватил мальчика, елку бросил на снег, но не сдал в милицию, хотя стражи порядка были рядом. Спокойно расспросил о происхождении Васьки, поверил ему и, отпустив, из щедрости положил пригоршню карамелек.
В тот же день Николай Николаевич пришел в детский дом, отпросил Васю на праздник, показал паспорт, расписку написал — и взял мальчика с собой. Он стал частым гостем в семье дяди Коли, его Екатерина Семеновна встречала, как родная мама, а для дочери Леночки Васька стал старшим братом. Всю жизнь он благодарил их за тепло, за то, что не отвернулись, помогли найти путь в жизни, объяснили, как правильно жить.
Дядя Коля устроил Ваську в ПТУ при своем заводе, и выбор профессии был предопределен — токарь, как и Николай Николаевич. В армию проводили его с заботой, письма и посылки приходили регулярно. Вернувшись со службы, Василий узнал о свадьбе Леночки — и понял, что для него она была единственной, а он для неё — друг и брат. Тогда же он покинул родной город, но связь с близкими людьми не прерывал. Короткая жизнь дяди Коли и Екатерины Семеновны закончилась вскоре после того, как они дождались, что их внук пойдет в первый класс. Василий приезжал на похороны, помогал Леночке, чем мог.
Когда сын Леночки, Николай, вырос, Василий строго-настрого приказал ему «выбросить дурь из головы и обязательно доучиться». Сам помогал ему деньгами, отправлял переводы, оставаясь одиноким холостяком. Николай уже давно женат, воспитывает двух сыновей — Васю и Кольку, которые дедом называют Василия Егоровича, навещая всей семьей.
Тепло разлилось по Егорычу от этих воспоминаний. Он прожил честную жизнь, так, как обещал дяде Коле, и это согревало душу. Добро, посеянное им, вернулось к внукам, и он знал: не один он на этом свете.
Василий Егорович заметил, что говорит вслух, а котенок, уютно устроившись на коленях, внимательно слушает.
— Так как же мне называть тебя, Мафиози местный? — сказал он, потрепав чумазого разбойника по голове. — Будешь Мафиком. Не дело тебе шататься по автобазе. Из беспризорника я сделаю приличного кота. А приличному коту положено сидеть дома, ждать хозяина и спать в его постели. Понял?
Он поднялся, достал наплечную сумку и на стол выложил обед: жареную камбалу, хлеб, поставил чайник. — Не люблю местную столовую, после нее изжога. В кулинарии другое дело. Не спеши, тут кости, поперхнешься — поминай как звали, — и аккуратно почистил рыбу, чтобы кот мог есть безопасно.
Тем временем в мастерской ровное гудение станка успокаивало Василия Егоровича, а стружка, вьющаяся серпантином, радовала глаз. Котенок впервые спал спокойно — сытый, приласканный и уверенный в надежной защите. Так же когда-то Васька понял: есть хотя бы один человек, которому он небезразличен. И даже спустя годы тепло того, кого уже нет в живых, продолжало согревать и маленького чумазого котенка.
