Иногда мне кажется, что самые негромкие истории звучат сильнее любых криков. Просто услышать их способны не все.
Однажды в мою клинику пришла бабушка. На первый взгляд — самая обыкновенная. Платочек в мелкий цветочек, аккуратное пальто, которому явно не один десяток лет, но вычищенное до блеска. Говорила тихо, почти шёпотом. Руки — особенные, сразу видно: такими руками всю жизнь стирали, лепили тесто, крестили детей и держали за плечо в трудные минуты. А в этих руках — котёнок. Крошечный, будто сам удивлён, что дожил до этого дня.
— Это вы Пётр? — спросила она. — Мне вас отец Павел порекомендовал. Сказал, что вы человек хороший, хоть и в храме нечасто бываете.
Я кивнул. С батюшкой Павлом мы давно знакомы — ещё с тех времён, когда я вытаскивал клеща из его пса. Он человек лёгкий, может в одном предложении упомянуть и апостолов, и особенности воспитания лабрадора.
— Вот, — сказала бабушка, — мне бы его показать. Я его возле церкви нашла. Или, может, он меня нашёл — тут уж как посмотреть.
Котёнок, скажем прямо, был далёк от идеальных картинок. Один глаз прищурен, шерсть торчит во все стороны, будто по нему пробежала молния. Но смотрел он прямо, без страха, с каким-то упрямым доверием. Такие обычно живут, несмотря ни на что.
— А зовут его как? — поинтересовался я.
Бабушка на мгновение задумалась, потом тяжело вздохнула:
— Прошка. Как моего мужа. Не знаю, грех это или просто память, но иначе назвать не смогла. Само получилось.
Прошка оказался довольно крепким. Подлечили глаз, почистили ушки, избавили от паразитов — обычные процедуры. А пока я занимался котёнком, бабушка рассказывала свою историю.
Звали её Варвара Степановна. В молодости — просто Варя, потом — мама, затем бабушка, а теперь… «тётя Варя из второго подъезда». Муж умер три года назад. Сын живёт в Германии, дочка — в Краснодаре. Оба любят, звонят, заботятся… но, как она сказала, «любовь по WhatsApp — это как чай в термосе: вроде есть, а тепла уже меньше».
Каждое утро она ходит к церкви. Иногда на службу, иногда просто посидеть на скамейке. Говорит, там одиночество не такое гулкое. Там пахнет ладаном, тихо шуршат свечи, а иконы смотрят так, будто не осуждают. А потом — домой. В квартиру, где тишина такая, что звенит в ушах.
— И вот сижу я как-то в субботу, — рассказывала она. — Дождик моросит, небо серое, как клеёнка. И слышу — пищит кто-то. Думаю, воробей замёрз. Заглядываю под лавку — а там он. Маленький, мокрый. И глазом своим смотрит, будто спрашивает: «Ну что, бабушка, пройдёшь мимо?»
Она замолчала, глядя на Прошку. Глаза её наполнились влагой.
— Я его взяла на руки и подумала, — тихо сказала она, — если Господь мне его послал, значит, я ещё для чего-то нужна. Значит, есть на свете хоть кто-то, кому без меня нельзя.
Такие истории меня всегда обезоруживают. К животным я привык, многое видел. Но когда человек говорит: «Это знак», — разговор уже не про кота. Это про душу, которая нашла за что зацепиться. И не всегда этим якорем становится вера. Иногда — тёплый, мурлыкающий комочек.
Я дал Прошке маленький махровый плед — остался от прошлой благотворительной партии. Сказал, что раз он теперь домашний, то должен спать по-человечески, как настоящий джентльмен. Варвара Степановна унесла его так бережно, будто несла святыню.
Я смотрел ей вслед и думал: пациенты у нас, люди добрые, бывают разные. И не всегда нужно кого-то лечить. Иногда достаточно просто не мешать чуду случиться.
Я не считаю себя суеверным. Но после встречи с Варварой Степановной стал внимательнее относиться к совпадениям. Или к «знакам», как она их называла. Особенно если этот знак мяукает и засыпает, улёгшись прямо на молитвослов.
Прошла неделя, потом вторая — и Варвара снова появилась у нас…
На этот раз она пришла уже не как пациентка, а как давний знакомый. Сидит на лавочке в приёмной, прижимая Прошку под мышкой, словно свежую буханку хлеба. А он, наглец, развалился с видом полного удовлетворения: глаз прикрыл, морда расслабленная — видно, жизнью доволен.
— Мы просто зашли поздороваться, — улыбнулась она. — Он теперь каждое утро в окно смотрит: вдруг опять к доктору пора.
Ну а что удивительного? Забота, внимание, личный плед — и вот перед тобой уже не уличный заморыш, а кот с заявкой на высокий статус. Даже на приёме держится важно: когти не показывает, но взгляд такой, будто говорит — «я тут по личным связям, без фамильярностей».
Прошка тем временем заметно окреп. Шерсть стала гладкой, глаз полностью открылся, аппетит — как у работяги после тяжёлой смены. А вот с бабушкой произошло то превращение, за которым я особенно люблю наблюдать.
Есть верный признак, что человек снова начал жить — он начинает ворчать. Варвара с увлечением рассказывала, как Прошка ночью сталкивает тапок с кровати, как признаёт только синее блюдце и как игнорирует кашу, предпочитая курицу. Причём не любую.
— Не магазинную, Петя, — уточняла она, — а с рынка. Чтобы лапки жёлтые были.
— Он меня воспитывает, — смеялась она. — Точь-в-точь как мой Прохор при жизни. Только тот молча, а этот — с вокалом.
А потом она вдруг пропала.
Неделя — тишина. Вторая — ни слуху ни духу. И я поймал себя на том, что мне тревожно. Не то чтобы я ждал… Хотя кого я обманываю — ждал. Когда пожилая женщина с котом становится частью твоей рутины, её отсутствие ощущается как отменённый приём.
На третьей неделе я не выдержал и поехал к храму у парка — с облупленной калиткой и голубым куполом. Батюшка Павел как раз выходил, с веником в руках и в резиновых сапогах — человек практичный.
— Варя? — переспросил он. — Дня три не видел. До этого каждый день заходила, а потом — как отрезало. Я уже думал к ней наведаться, но ты же знаешь: без приглашения к ней лучше не соваться.
Мы пошли вместе.
Дверь открылась не сразу. А когда открылась — я понял, что что-то не так. Не запущенность — нет. Просто взгляд потускневший, словно ткань, выгоревшая на солнце.
— Он ушёл, — сказала она спокойно. — Просто исчез. Был — и нет. Дверь закрыта, окно тоже. А он не вернулся.
Голос ровный, слишком ровный. И я понял: вместе с котом будто ушло то, ради чего она вставала по утрам, грела бульон и чесала за ушком строго по часовой стрелке.
— Может, кто-то забрал, — осторожно предположил Павел. — Он же ласковый.
Она медленно покачала головой:
— Нет. Он бы не ушёл. Он знал, что я одна.
Мы обошли окрестности, я развесил объявления, поговорил с ребятнёй во дворе, пообещал сладкое за любую информацию. Варвара никуда не выходила — сидела у окна и смотрела.
На третий день мальчишки примчались запыхавшиеся:
— Он у церкви! На лавке спит! Мы его узнали! Он как собака, только мяукает!
Я набрал Варвару, но она уже была внизу — в пальто, домашних тапках, платок съехал набок. Как выскочила, так и пошла.
Картина была такая, что прохожие останавливались: старушка на коленях перед котом, который не убегает, а смотрит ей прямо в глаза.
— Нашёлся, — сказала она потом. — Хотя, думаю, он и не терялся. Просто проверял, нужна ли я ему так же, как он мне.
Прошка выглядел как ветеран приключений: ухо надорвано, на шерсти пятно битума — явно влез куда не следовало. Но довольный, гордый. И что самое удивительное — после этого Варвара словно расправилась. Стала чаще улыбаться и даже пошутила, что теперь точно знает: у Бога есть чувство юмора, и оно пушистое.
После истории с исчезновением Прошки она словно ожила окончательно. Есть такие люди — им не нужны таблетки. Им нужен кто-то, кому можно по утрам греть молоко. И всё. Душа включается.
Она снова стала заходить к нам. Уже не как пациентка, а как посланник. То пирожки принесёт, то вязаные салфетки (в ординаторской теперь каждая табуретка с обновкой), то просто поделится, что у Прошки «фаза вредности» и он опять ночевал в церковной сумке.
Однажды привела его на прививку. Я пошутил, что хорошо хоть не в крестильной рубашке. Она хихикнула и вдруг сказала буднично:
— Он у меня теперь не просто кот. Он — аргумент.
— Это как? — не понял я.
— А так. Если душа ноет, если соседка орёт или колено ноет «на дождь» — я на него смотрю. Он ничего не делает. Просто сидит и мурчит. И сразу ясно: всё уже нормально.
А потом началась вторая волна.
Соседка с первого этажа — та самая, что вечно всех поучает, — принесла коробку с двумя котятами. Нашли, говорит, с внуком, не знали куда девать.
А Варя как раз сидела на лавке с Прошкой. Посмотрела и сказала:
— Раз уж наш дом стал перевалочным пунктом, будем устраивать.
Так она стала не просто бабушкой с котом, а бабушкой с миссией. Вскоре на кухне появились запасы корма «на всякий случай», в прихожей — тряпки «если вдруг грязный», миски — «гости бывают разные».
И гости пошли.
Мальчишка принёс хромого голубя. «Родители сказали выбросить», — сказал он. Варя вылечила. С помощью интернета, пипетки и терпения. Потом выпустила.
Потом пришла девушка с кошкой, родившей на чердаке. Варя устроила коробку, дала рыбу и сказала, что чувствует себя приёмной бабушкой. И добавила:
— Я полвека санитаркой в роддоме была. Это у меня, считай, профессиональное.
Как-то я заехал проверить Прошку, а она мне с порога:
— Петя, родной, привези чего-нибудь успокоительного. У меня тут одна временно живёт, не стерилизованная. По ночам у них с Прошкой фестиваль, а мне спать хочется!
Говорила она это с такой живостью, что я снова понял: кот этот был послан. Кем — не знаю. Богом, случаем или покойным Прохором, который сверху махнул рукой: «Варя, хватит хандрить, вот тебе парень — занимайся».
Однажды за чаем — а чай у Варвары Степановны это отдельный обряд, с колотым сахаром и яблоками «почти пропали, значит, сладкие» — она вдруг сказала:
— Петя, а ты понял, что ты не врач?
— Простите? — я чуть не поперхнулся.
— Ты не врач. Ты переводчик. Ты помогаешь людям и животным понять, что им друг от друга нужно. Иногда — укол. Иногда — плед. А иногда — просто фраза: «Ты не один».
Прошка в этот момент лежал у неё на коленях, делая вид, что спит, но одно ухо держал настороже — вдруг про еду заговорят.
А я сидел и думал: возможно, и правда, лечат не всегда лекарства. Иногда достаточно помочь одному живому существу найти другое. Чтобы в самый трудный момент рядом кто-то был. Или хотя бы тихо мурлыкал.
И если это не чудо — тогда я вообще не знаю, что им считать.
