Её звали Лада. Ей было семь лет, и две тонкие косички цвета зрелой пшеницы обрамляли лицо ребёнка, чей мир ограничивался двором панельной пятиэтажки, песочницей с разбитым ведёрком и узкой полоской берёзовой рощицы за гаражами, которую в её детской фантазии она называла Дальним Лесом. Именно там, среди старых шин и разбросанных бутылок, она впервые встретила Его.
Была поздняя осень, воздух пах горькой гарью — жгли листву. В самом дальнем углу, на подстилке из жухлой травы и мусора, лежал Он, свернувшись, будто стараясь занять как можно меньше пространства. Сначала Лада подумала: «Большая, очень больная собака». Шерсть была грязной, с колтунами, рёбра проглядывали сквозь кожу. Морда седела, а глаза… глаза были мутно-жёлтые, янтарные, словно пустые. Ни надежды, ни просьбы, только усталость, прошитая насквозь.
Девочка остановилась в нескольких шагах, сжимая в руках кулёк с остатками школьного печенья. Он не шелохнулся, не зарычал, даже голову не поднял.
— Тебе больно? — тихо спросила Лада.
Его облезлый хвост дрогнул, ударяя по земле разок. Не виляя, а просто показывая: «Слышу». Она осторожно протянула руку с крошками. Пахло детством, человеком, едой. Он медленно, с невероятным усилием, словно каждое движение давалось с огромной ценой, поднял голову и дотронулся до её ладони шершавым языком. Крошки он брал аккуратно, почти не касаясь зубами.
— Ты совсем один? — прошептала Лада. Ответом был лишь новый, глубокий вздох.
Так началась их тайная дружба. Лада понимала — родители не разрешат. Мама боялась собак, папа утверждал, что в городе не место бродячим животным. Поэтому Он стал её личной, великой тайной. Каждый день после школы она пробиралась к рощице, принося всё, что могла утащить из дома: корки хлеба, кусочки колбасы, иногда тёплую котлету, завернутую в салфетку.
Она дала ему имя Дымок, потому что он был серый и тихий, как дым от осеннего костра. Дымок оживал постепенно. Сначала он просто наблюдал, как она разговаривает. А Лада говорила без конца: о двойке по математике, о злой девочке Кате, о запахе пирогов у бабушки в деревне, куда они ездили летом. Она читала ему детские стихи вслух, а он слушал, прикрыв глаза, и его большие лохматые уши чуть шевелились, ловя каждую интонацию.
Через месяц он начал встречать её на краю рощицы. Не вилял хвостом, не прыгал. Он просто выходил из-за деревьев и садился, глядя на тропинку, по которой она должна была появиться. Шерсть, которую Лада расчёсывала старой расческой из дома, становилась чище, под ней проступали мощные мышцы. А глаза… глаза перестали быть пустыми. Появилось внимание — глубокое, молчаливое, всепонимающее.
Лада замечала странности, но детский разум отказывался складывать их в тревожную картину. Дымок не лаял. Лишь тихо повизгивал или издавал низкое ворчание, когда сердился на ворон, пытавшихся стащить его еду. Он не умел играть. Мячик ставил его в тупик: тыкал носом, отходил и смотрел на Ладу с немым вопросом. Следы на свежевыпавшем снегу были огромные, круглыми, с отчётливыми когтями, от которых шарахались даже бродячие двортерьеры, считавшие рощу своей территорией.
Однажды в рощу забрел соседский боксёр, здоровый и наглый. Увидев Дымка, он завыл и бросился в атаку. Лада вскрикнула. Дымок… даже не поднялся. Он повернул голову, посмотрел на противника холодным янтарным взглядом, и боксер, словно наткнувшись на невидимую стену, взвизгнул, поджал хвост и убежал. Дымок снова положил голову на лапы, как будто ничего не случилось. Лада впервые почувствовала внутренний холод, но быстро прогнала страх: это же её Дымок, тихий, больной, беззащитный.
Зима принесла испытания. Морозы усиливались, и Лада принесла старый бабушкин плед и ватную куртку, устроив Дымку подобие конуры между шинами, завешенное полиэтиленом. Она грела ему воду в бутылке, держала её под курткой на пути к рощице. Дымок стал для неё смыслом, её тайной, взрослой миссией, тихим, пушистым другом, который слушает и никогда не перебивает.
Родители начали замечать перемены: дочь стала замкнутой, из дома исчезала еда, варежки то и дело появлялись в странных волосках. Однажды мама, возвращаясь из магазина, увидела, как Лада пробирается за гаражи с полной сумкой.
— Лада! Куда это ты?
— Я… я птичек кормлю! — быстро ответила девочка, краснея.
Тайна висела на волоске. А Дымок с приближением весны менялся. Он становился беспокойным, часто поднимал голову, принюхивался к ветру с полей. В его движениях появилась скрытая мощь, пугающая. Он больше не походил на больную собаку. Он был словно тот, кто долго отдыхал — и вот отдых окончен.
Последняя их встреча состоялась в конце марта. Снег растаял, открыв грязную землю и прошлогоднюю траву, а воздух наполнился звоном капели и трелями птиц. Дымок сидел на своём привычном месте, но не спал. Он был напряжён, словно натянутая струна, а его взгляд устремился далеко — за гаражи, за дома, туда, где сизая дымка смягчала горизонты.
Лада принесла ему последнюю, самую большую котлету, а вместе с ней — новую верёвочку, которую хотела повязать ему на шею вместо ошейника.
— Дымок, смотри, какая красивая… — начала она.
Он обернулся. В его янтарных глазах Лада вдруг увидела то, что раньше замечала лишь у взрослых: тихую грусть, твёрдую решимость и прощание. Он подошёл и, как в первый день их встречи, ткнулся мордой в её ладонь. Потом медленно и тщательно вылизал пальцы по одному. Это был его ритуал — благодарность, напутствие.
— Ты… ты уходишь? — голос Лады дрожал.
Дымок посмотрел на неё, и ей показалось, что он кивнул почти по-человечески. Затем он развернулся и сделал несколько шагов к опушке. Ещё раз обернулся. Его огромная серая фигура на фоне робкой весенней зелени выглядела одновременно правильной, дикой и свободной. Он больше не был частью мусорной свалки и старых шин; теперь он стал частью ветра, что гудел в ушах, частью далёкого леса, чей зов звучал в его крови слишком громко, чтобы остаться.
— Я не хочу, чтобы ты уходил! — крикнула Лада, слёзы выступили в глазах. — Останься! Я буду тебя защищать!
Но он уже шёл. Не спеша, не бегом, а той странной лёгкой походкой, которая не оставляла на мягкой земле привычных следов, лишь лёгкие, почти невидимые вмятины. Он растворился в чащобе берёз, мелькнул серым пятном между стволами и исчез навсегда.
Лада осталась сидеть на промокшей земле, плача о своём друге, который оказался не тем, кем она его считала. В её кармане лежала верёвочка, которая теперь никому не нужна.
Дома родители, очевидно, выяснили правду. Мама была в ужасе, а папа немедленно поехал на свалку. Вернувшись, он был бледен:
— Там… там следы, Ладусь. Волчьи. Большие. Ты всё это время кормила волка. Старого, больного волка. Ты понимаешь, какое это чудо, что он тебя не тронул?!
Но Лада не понимала слов. Она понимала только одно — её Дымка больше нет. Мир оказался сложнее, страшнее, чем её сказки. Ей было семь лет, и она только что получила свой первый, жестокий и одновременно прекрасный урок: некоторые любви приходят ненадолго. Чтобы согреть, научить и уйти. Уходят туда, откуда пришли, потому что у них свои дороги, свои леса и свои законы, которые ребёнку невозможно полностью понять, но можно принять.
Прошла неделя, прошёл месяц. Лада перестала ходить в рощу, снова играла в песочнице, делала уроки. Но иногда, особенно по вечерам, когда ветер дул с полей, она подходила к окну и смотрела в темноту. Она не ждала его возвращения. Она просто знала, что где-то там, в настоящем Дальнем Лесу, есть большой седой волк, который помнит вкус её печенья и звук её голоса. Это знание грело её сильнее любой сказки. Оно было настоящим — как его взгляд, как прощание, как тихий весенний ветер, уносящий последний запах зимы и шерсти, и обещающий, что ничто не проходит бесследно.
