Егор Михеев вышел из избы ещё до рассвета. Сентябрь только вступал в свои права, но утренний воздух уже щипал лицо холодной влагой, а трава под сапогами ломко потрескивала — лёгкий заморозок успел прихватить её за ночь. Семьдесят три — возраст, когда организм требует покоя, а не прогулок на пустой желудок, однако сна у Егора всё равно не было. Последние месяцы он спал урывками, будто сторожил собственные мысли: заснёшь рано, а к двум ночи уже лежишь с открытыми глазами, смотришь в потемневший потолок и слушаешь, как за печкой шуршат мыши.
Мыши стали настоящей напастью. Прошлой зимой не стало Васьки — старого кота, который прожил восемнадцать лет. Просто улёгся на тёплую печь, тяжело вздохнул и больше не проснулся. Егор похоронил его в огороде, под кустом смородины, и даже позволил себе немного поплакать — стесняться было не перед кем. После этого грызуны словно почуяли свободу: ночью гремели крышками, днём таскали хлебные крошки, а один особо наглый устроил гнездо прямо в валенке. Утром Егор сунул ногу — а внутри шорох и блеск маленьких глаз. С тех пор обувался он осторожно, сначала вытряхивая каждый сапог.
Но мыши были не главной бедой. Настоящая пустота поселилась в доме.
Три года назад ушла Нина. Болезнь съела её за какие-то месяцы: осунулась, пожелтела и тихо угасла. Егор остался один в деревянном срубе, который сам поставил в семьдесят восьмом, когда они только поженились. Сын Игорь звал перебраться в Калугу: «Батя, чего тебе одному в деревне? Переезжай к нам, у нас место найдётся, внуки заобнимают». Но Егор стоял на своём. Как оставить дом, где каждый венец уложен его руками? Как бросить печь, сложенную по кирпичику? Как покинуть сад, где каждая яблоня — Нинина, посаженная ею? Нет, не мог.
Так и остался.
Теперь каждое утро он уходил в лес, пробирался через молодой березняк к Гнилому болоту. Год выдался грибной: подосиновики выскакивали из земли один за другим, белые попадались крепкие, а маслят было столько, что хоть телегой вывозить. Егор выходил затемно, пока роса ещё не сошла. Набирал полную корзину, возвращался, чистил добычу, сушил на печи, солил в банки. По вечерам звонил сын: «Батя, не переусердствуй, тебе сердце беречь надо». Егор сердце берег. Он вообще привык себя беречь — ведь если живёшь один, кроме тебя самого это никто не сделает.
На старой вырубке он вдруг остановился.
Сперва решил, что показалось. В лесу и не такое примерещится: усталость, недосып, косые тени от низкого солнца. Но приглядевшись, понял — нет, зрение не подводит.
Под раскидистой берёзой, среди прелых листьев, лежал котёнок.
Крошечный, серо-бурый, с тёмными пятнышками. Он лежал на боку и почти не двигался. Егор подошёл ближе и заметил — дышит, часто и поверхностно, грудка ходит ходуном. Глаза закрыты, ушки прижаты. На вид — не больше трёх недель. Старик огляделся по сторонам: где кошка? Обычно матери своих не бросают. Может, упал откуда-то? Или хищник притащил и бросил? А может, кошку убили?
Каждый вариант казался тревожным.
Егор присел, медленно протянул к малышу скрюченные артритом пальцы. Тёплый комочек дрогнул, приоткрыл глаза. Взгляд был странный — жёлтый, с узким вертикальным зрачком, словно два маленьких солнца вспыхнули в листве.
— Ты чей такой? — тихо спросил Егор. — Потерялся, что ли?
Котёнок жалобно пискнул и снова сомкнул веки.
Егор задумался. Взять или оставить? С одной стороны — дикий зверёк, мало ли что с ним. Болезнь какая, бешенство. С другой — кроха ведь, пропадёт. Ночью ударит холод, лиса найдёт или куница. А может, просто от голода не доживёт до утра.
— Эх, — вздохнул Егор и полез в корзину. — Пропадать — так пропадать.
Он вывалил на землю половину собранных грибов, пересыпал их в запасной мешок, который всегда брал с собой на всякий случай. Дно корзины выстелил сухими листьями и свежесорванным папоротником. Котёнка поднял обеими руками — бережно, словно хрупкую бомбу. Тот оказался невесомым, как перышко: свалявшаяся шерсть, под пальцами — одни рёбра, будто спички.
— Ну, поехали домой, — тихо произнёс Егор. — Лечиться будем.
Дома он первым делом налил в блюдце молока. Молоко было своё, козье. Козу Машку старик держал ради себя — без молочного ему нельзя, желудок уже не тот, кефир нужен. Да и Машка давала щедро: хватало и на творог, и на сыр, и просто попить.
Однако котёнок к молоку даже не притронулся — лишь понюхал и отвернулся.
— Ну, ты даёшь, — удивился Егор. — Коты молоко любят. Ты чей вообще?
Он обмакнул палец в блюдце и провёл по маленькой мордочке. Котёнок облизнулся. А потом — цап! — впился крошечными, но острыми, как иголки, зубами.
— Ой! — Егор отдёрнул руку, на коже выступила капля крови. — Ты гляди, какой хищник!
Жёлтые глаза смотрели уже не жалобно, а настороженно, внимательно. Взгляд был осмысленным, будто зверёк изучал его, примерялся.
— Ладно, — пробормотал Егор, зализывая ранку. — Не хочешь молоко — будет мясо.
Мясо в доме имелось: замороженная курица из магазина. Он отрубил маленький кусочек, разморозил в тёплой воде и положил перед котёнком. Тот мгновенно вцепился, ел жадно, рыча, тряся головой. Жёлтые глаза вспыхнули огнём.
— Вот теперь ты настоящий, — одобрительно сказал Егор. — Ешь, расти.
Прошло две недели, и малыш менялся на глазах. Егор только диву давался: ещё немного — и вместо котёнка будет целая собака. Лапы вытягивались, уши становились длинными, с забавными кисточками на концах.
— Ты кто? — прищурившись, спрашивал старик. — Рысь, что ли? Откуда ты взялся? У нас их отродясь не было лет пятьдесят.
Котёнок, конечно, не отвечал. Он ел мясо, пил молоко, охотился на тряпку, которую Егор привязал к верёвке. Но играл он иначе, чем обычные домашние коты: не лениво, а по-настоящему — подкрадывался, замирал, бросался и сразу хватал зубами, будто всерьёз. Тряпке доставалось крепко.
Егор сходил в сельсовет, поговорил с участковым, потом показал фотографию знакомому охотоведу — снимки он научился делать на телефоне, сын Игорь научил. Молодой специалист из города, увидев фото, только присвистнул.
— Дед, это рысёнок. Самая настоящая рысь. Где ты его взял?
— В лесу нашёл. Под берёзой.
— Мать, наверное, убили. Браконьеры или волки. Рысь сейчас редкая, в красной книге. Надо бы в лес вернуть.
— Малой он, — покачал головой Егор. — Не выживет.
— Тогда корми, — махнул рукой охотовед. — Но помни: вырастет — станет диким зверем. Может уйти. А может и останется, но рыси к людям редко привыкают. Сам решай.
Егор решил. Рысёнок спал на печке, свернувшись клубком. И Егор невольно вспоминал Ваську, который восемнадцать лет провёл на той же печи. Мысль была глупая, но тёплая: а вдруг судьба? Вдруг старый кот прислал замену?
Назвал он его Рыжиком — за рыжеватый оттенок шерсти. Рыжик откликался, приходил на зов, тёрся о ноги, как обычный кот. Только в этих прикосновениях чувствовалась сила: под шкурой перекатывались тугие мышцы, как канаты. Зубы — мелкие, но хищные. Лапы — широкие, когти уже царапали пол.
— Рыжик, — ласково говорил Егор, почёсывая за ухом. — Хороший мой.
В ответ раздавалось мощное урчание, будто трактор завёлся.
Зима выдалась снежной. Егор каждый день расчищал дорожки: сначала лопатой, потом, когда спина дала о себе знать, купил аккумуляторный снегоотбрасыватель — сын прислал деньги, сказал: «Батя, век технологий, не надрывайся». К январю Рыжик вырос до размеров крупной собаки. Шерсть стала густой, с плотным подшёрстком, кисточки на ушах торчали, как у сказочного зверя. Хвост короткий, словно обрубленный. Ходил он бесшумно — даже по скрипучему снегу ступал мягко, как тень.
Егор старался не выпускать его одного. В деревне бегали злые собаки, да и люди могли испугаться — не станут разбираться, что за зверь в огороде. Охотовед предупреждал: если узнают, что держит дикую рысь — будут проблемы.
Поэтому Рыжик чаще сидел дома, скучал, запрыгивал на шкафы, наблюдал сверху. Ночами просился на улицу. Егор иногда выпускал. Рыжик уходил в темноту и возвращался к утру сытый, облизываясь. Старик не спрашивал, чем тот промышлял.
В феврале случилось несчастье. Егор пошёл в сарай за дровами. Набрал охапку берёзовых поленьев, развернулся — и поскользнулся. Нога поехала, он рухнул на бок, и в бедре что-то хрустнуло. Боль полоснула так, будто нож воткнули. Он попытался крикнуть — вышел лишь сиплый звук. До дома — двадцать метров. Телефон в куртке. Мороз под десять. Он понимал: если не доберётся — замёрзнет.
Попытался встать — и снова рухнул, боль потемнила сознание. Лёг, глядя в серое небо.
— Господи, — прошептал он. — Нина, встречай. Иду.
И тут раздался рык.
Рыжик выскочил из сарая молнией. Обнюхал лицо хозяина, лизнул щёку, схватил зубами рукав и потянул.
— Не тащи, — прохрипел Егор. — Людей зови!
Но зверь понимал лишь одно: хозяин в беде. Он подставил спину. Егор обнял его за шею. Рыжик напрягся и поволок — сквозь снег, рыча и поскуливая. Так добрались до крыльца. Дверь была не заперта. Рыжик втянул его в сени, затем в дом, где тепло от печи гудело живым дыханием.
— Молодец, — прошептал Егор. — Теперь телефон…
Он дополз до куртки, набрал «скорую» и потерял сознание.
Очнулся в больнице. Игорь сидел рядом, бледный.
— Перелом шейки бедра, — сказал сын. — Операцию сделали. Батя, у тебя дома рысь! Я чуть не умер от страха!
— Где он? — спросил Егор.
— Дома. Мы ему еды оставили. Батя, он ест как волк.
— Ест, — улыбнулся Егор. — Рыжик ест.
И заплакал — от облегчения и благодарности.
Через месяц он вернулся в деревню, на костылях. Игорь уговаривал переехать, но Егор отказался. Дом, коза, Рыжик — всё это держало его крепче любых доводов.
Рыжик ждал у калитки. Увидел машину — поднялся и пошёл навстречу. На Игоря даже не взглянул, подошёл к Егору, ткнулся носом в грудь и громко заурчал.
— Здравствуй, друг, — сказал старик. — Спаситель мой.
Весна пришла рано. С крыш закапало, снег осел. Егор понемногу работал во дворе, а Рыжик грелся на солнце. К концу марта зверь стал беспокойным: часто смотрел в сторону леса, принюхивался, ночами уходил и возвращался под утро, усталый, с грязью на лапах.
— Загулял, — говорил Егор соседу. — Весна, любовь. Рысь, поди, себе нашёл.
— А уйдёт? — спросил сосед.
Егор ничего не ответил соседу. Мысль о возможном уходе Рыжика приходила ему в голову не раз, но вслух он её не произносил — будто боялся накликать.
В апреле Рыжик действительно ушёл и не вернулся.
В первый день Егор ждал спокойно, уверяя себя, что зверь просто задержался в лесу. На второй пошёл к опушке, звал, прислушивался к каждому шороху. На третий день всё понял. Не придёт.
Он сидел на крыльце, курил и долго смотрел на зелёную кромку леса. Молодая листва, первоцветы, птичий гомон — весна вступала в свои права. Всё вокруг жило и радовалось.
— Ну, что ж, — тихо сказал Егор. — Спасибо тебе. Живи.
И вернулся в дом. Жизнь текла дальше, как текла всегда.
Прошло два года.
Егор стал старше, походка тяжелей, но характер остался прежним. Нога ныла в сырость, однако он ходил, возился с огородом, держал Машку, ходил за грибами. Сын приезжал с детьми, внуки носились по двору, визжали, карабкались по яблоням. Егор наблюдал за ними с крыльца и улыбался.
О Рыжике он вспоминал часто. Порой ночью чудилось знакомое урчание на печке. Он открывал глаза — пусто. Вздыхал и снова проваливался в сон.
А в тот год деревню настигла беда.
Весна выдалась сухой. Май — без единого дождя. Июнь — такой же. Земля растрескалась, картошка не взошла, огурцы сохли прямо на грядках. Егор таскал воду из колодца, поливал, сколько мог, но и колодец начал мелеть. Воды становилось всё меньше.
В июле пришли грозы — сухие, с молниями, но без дождя. Одна из молний ударила в трансформатор за деревней, свет погас на неделю. Когда электричество наконец вернули, Егор вышел на крыльцо и почувствовал запах гари.
Горело через два дома — старая пустующая изба. Ветер гнал пламя в его сторону. Искры сыпались на сухую траву, та вспыхивала мгновенно.
— Пожар! — закричал Егор. — Люди, пожар!
Соседи выбежали, носили вёдра, но воды было мало, да и до огня не подобраться — полыхало так, что жаром обжигало лицо. Пламя перескочило на забор, затем на сарай.
Егор метался. В доме — фотографии, документы, Нинины платья, которые он берёг как святыню. В сарае — Машка, куры, инструмент. Что спасать первым?
Он бросился к сараю, распахнул дверь, выпустил кур — те разлетелись в разные стороны. Схватил Машку за верёвку, вытянул во двор. Коза блеяла, упиралась, дым резал глаза, дышать было тяжело.
Потом он вбежал в дом, схватил фотоальбомы, паспорт, выскочил обратно — и понял, что не успевает.
Крыльцо уже занялось. Огонь облизывал перила, дым застилал всё вокруг. Он рванул вниз по ступеням, но одна под ним проломилась, нога подвернулась — и он рухнул прямо в пламя.
— Господи! — вырвалось у него. — Помогите!
И в тот же миг сквозь дым прорвалась жёлтая тень.
Рыжик.
Он стал огромным, почти как телёнок. Шерсть от жара подёрнулась дымком, глаза светились ярче огня. Рыжик вцепился зубами в ворот куртки и резко дёрнул. Вытащил Егора из пламени, отволок подальше, туда, где трава ещё не занялась.
Егор кашлял, хватал воздух, а Рыжик стоял над ним, широко расставив лапы, и рычал на огонь — грозно, яростно.
— Рыжик, — прошептал старик. — Ты вернулся.
Зверь лизнул его в лицо и снова оскалился в сторону пламени.
И тут с неба посыпались первые капли. Сначала редкие, потом всё чаще. Через несколько минут ливень хлынул стеной. Огонь зашипел, начал сдавать. Соседи продолжали бегать с вёдрами, но теперь природа помогала им.
Спустя час всё закончилось. Дом Егора устоял, хотя пострадал серьёзно. Сарай сгорел, часть забора тоже. Пустующая изба превратилась в пепел.
Егор сидел на мокрой траве, обнимал Рыжика и плакал. Рыжик урчал, тёрся о его руки и спокойно смотрел на дождь.
— Как ты меня нашёл? — повторял Егор. — Ты же далеко… Как узнал?
Ответа не было — только тихое урчание.
Наутро приехал Игорь. Увидел отца живым — обнял крепко. Потом заметил Рыжика на крыльце и замер.
— Батя… это он?
— Он самый, — кивнул Егор. — Вернулся. И снова спас.
Рыжик лениво приподнял голову, посмотрел на Игоря и снова улёгся.
Они долго сидели рядом, молча глядя на дымящееся пепелище. Над лесом поднималось солнце, обещая новый день.
— Батя, — сказал Игорь, — может, это знак?
— Какой ещё знак?
— Что ты не один. Что есть кому тебя беречь.
Егор погладил Рыжика по густой шерсти.
— Есть, — тихо сказал он. — Теперь есть.
С того дня Рыжик остался поблизости. Не жил в доме — ему там было тесно, да и зверь всё-таки дикий. Он обитал в лесу, но почти каждый вечер приходил к крыльцу. Ждал, пока Егор выйдет, погладит его или вынесет кусок мяса. Иногда пропадал на неделю, бывало — на месяц. Но возвращался всегда.
Осенью Егор снова ходил за грибами. Медленно, с палкой, нога всё же давала о себе знать. Садился на пень, отдыхал, слушал лес. И знал — где-то неподалёку его охраняют внимательные жёлтые глаза.
Однажды он увлёкся сбором и не заметил, как начало темнеть. Огляделся — тропы не видно. Заблудился.
— Ну вот, — пробормотал он. — Дожил.
Связи на телефоне не было, батарея почти села. Воздух становился холодным.
— Эх, Нина, — вздохнул он. — Видно, не судьба мне дома ум..реть.
Из кустов бесшумно вышел Рыжик. Большой, жёлтоглазый, с кисточками на ушах. Подошёл, ткнулся носом в ладонь. Потом развернулся и пошёл вперёд, оглядываясь.
Егор поднялся и пошёл за ним.
Рыжик вёл уверенно, будто чувствовал направление безошибочно. Обходил овраги, выбирал сухие места, не сбиваясь с курса. Спустя час впереди замерцали огоньки деревни.
Дом.
Егор обнял Рыжика за шею, прижался к тёплой шерсти.
— Спаситель ты мой, — сказал он. — Я тебя когда-то котёнком подобрал, думал — пропадёшь. А это ты меня спасаешь.
Рыжик громко урчал, словно подтверждая.
— Ладно, пошли домой. Чай пить.
Они шагали рядом — старик и рысь — через осенний лес, сквозь падающие листья и вечернюю тишину.
Дома было тепло. Егор растопил печь, поставил чайник. Рыжик устроился на своём месте у печки, на старом ватном одеяле, свернулся клубком.
Егор сидел за столом и думал о странностях жизни. Порой достаточно однажды не пройти мимо, поднять маленький дрожащий комочек из-под берёзы, чтобы спустя годы получить спасение в самый трудный момент.
Или не котёнка.
А рысь.
Большую, дикую, жёлтоглазую рысь, которая помнит добро.
За окном шумел ветер, срывая последние листья. В доме было тихо. Чайник закипел. Егор налил чай, отрезал пирог.
— Будешь? — спросил он.
Рыжик лениво приоткрыл глаза и снова уронил морду на лапы. Ему не нужен был пирог — достаточно было быть рядом.
— Спасибо тебе, — тихо сказал Егор.
Рыжик во сне уркнул.
Ночь опускалась на деревню, но Егор больше её не боялся. У него был друг — верный, преданный, лесной.
Тот, кого он когда-то нашёл под берёзой.
Тот, кто дважды спас ему жизнь.
Тот, кто пришёл — и остался.
Навсегда.
