В дверь колотили так, что уже невозможно было списать это ни на ветер, ни на разбушевавшуюся погоду. И сделать вид, что ничего не происходит, тоже не получалось.
Пришлось бабе Маше подняться. Она осторожно прокралась в узкий коридорчик, ступая почти неслышно, словно мышка. Но за дверью, похоже, все равно уловили ее шаги.
— Открой!
Баба Маша тихонько ойкнула, поспешно отступила назад и юркнула на кухню. Там она села на табуретку и затаилась, стараясь даже дышать потише.
Но за дверью не унимались. Сначала снова стучали, потом начали уговаривать, а спустя какое-то время и вовсе завыли жалобно, будто плача. От этого становилось еще тревожнее и непонятнее.
И впервые за долгое время баба Маша пожалела, что живет здесь совсем одна — вокруг ни одной живой души.
Зимовать в своем дачном домике она привыкла давно. Не первый год перебиралась сюда на холодное время и никогда не жалела, что поселилась подальше от людей. Чего ей среди них делать?
Виктора ведь все равно никто не заменит. А бегать по соседям, искать сочувствия, вести пустые разговоры — это было не про нее. Баба Маша всегда больше всего ценила тишину и покой.
К тому же небольшая денежка к пенсии от сдачи ее комнаты в коммуналке совсем не мешала. Квартиру они с мужем так и не смогли приобрести — не сложилось.
В те сумбурные времена многое потеряли. Тогда, правда, были силы, надежды, планы. Казалось, впереди обязательно будет лучше. Но жизнь распорядилась по-своему. Не у всех ведь голова под бизнес заточена. Хорошо хоть совсем без крыши над головой не остались.
Впрочем, теперь все это уже осталось позади. Главное — они любили друг друга, даже когда ютились в маленькой комнатушке. Только вот детей у них так и не появилось…
Всю свою нежность баба Маша тогда отдала мужу без остатка. А он… Он тоже оказался не вечным. Пять лет назад ушел. Оставил ее одну-одинешеньку.
Она тогда не плакала. Что толку от слез? Мужа ими не вернуть, так зачем лить воду. Надо жить дальше, даже если особого желания нет. Хорошо хоть от мамы остался домик в почти заброшенной деревне.
Раньше они с Виктором приезжали туда только летом. И когда однажды речь зашла о продаже, муж категорически запретил.
— Ты, Маня, землей не разбрасывайся. Я из этого дома конфетку сделаю. На пенсию выйдем — переберемся сюда, на природу.
Эх, планы… Не суждено им было исполниться. Да и «конфетку» Виктор сделать не успел. Конечно, кое-что подлатал, подправил. Дом стоит — и ладно. Уже спасибо.
Даст бог, на век бабы Маши его хватит. А если и нет… может, и не беда. Вдруг какая-нибудь буря возьмет да и снесет этот домишко к черту лысому. Хоть бы даже сегодня.
Ветер такой, что стены жалобно стонут, в трубе воет. Дождь хлещет по стеклам, словно хочет любой ценой пробраться внутрь. А рядом еще и огромная сосна растет — великанша. Скрипит, раскачивается. Того и гляди рухнет и придавит дом.
К тому же электричество внезапно пропало… Вот баба Маша и решила лечь пораньше, спрятаться под одеяло и попытаться проспать всю эту непогоду. Только сон к ней так и не пришел.
Сначала кто-то тихо поскребся в дверь. Баба Маша насторожилась, прислушалась… а потом убедила себя, что это просто дождь. Или, может, ветер пригнал какую-нибудь ветку к крыльцу. Вот она и трется о доски, скребет.
Едва она поверила в это объяснение, как раздался стук. Настойчивый, четкий, будто кто-то специально отбивает ритм. Постучат — помолчат — и снова: тук-тук… тук-тук-тук.
Такое игнорировать уже было невозможно. Баба Маша не выдержала и пошла к двери. И оказалось — там действительно кто-то есть.
Нет, она не из пугливых. За свою жизнь столько всего повидала, что страхи давно выветрились. Но все же на душе стало как-то неспокойно.
По телевизору ведь только и говорят, что кругом полно жуликов да всяких душегубцев. И хитрые они, бесстыжие — на что только не идут, даже стариковские пенсии отбирают.
Смерти баба Маша, может, и не боялась. А вот отдавать последнее какому-нибудь прохиндею было жалко. Да и мало ли… вдруг не сразу убьет, а сначала мучить станет. А мучиться ей совсем не хотелось.
Так она и сидела на кухне, съежившись на табуретке в темноте, прокручивая в голове всякие мысли. Потом вдруг поняла: стук прекратился.
Она прислушалась — и уловила тихие всхлипы. Кто-то за дверью плакал. Да еще и поскуливал жалобно.
«Нет, жулик или душегуб под дверью плакать не станет», — решила баба Маша и снова направилась к выходу.
Засов громко лязгнул, ручка повернулась… и она распахнула дверь, пока не передумала.
На крыльце, под проливным дождем, сидел дедок. Невысокий, сухонький. На голове ушанка, на плечах ватник, на ногах кирзовые сапоги. Рядом с ним свернулся клубком бурый пес.
— Чего надо? — от неожиданности баба Маша уперла руки в бока и нахмурилась.
— Живая! — радостно воскликнул дедок и вскочил со ступеньки.
— А с чего мне помирать? — удивилась она.
— Ну мало ли… может, с перепугу, — пожал плечами дед. — Ночь, буря, а тут мы в дверь барабаним.
— А зачем барабаните? — сурово спросила баба Маша.
— Так деваться нам с Шариком некуда. Понимаешь, такое дело… Последнего крова лишились. Пусти хоть обсохнуть, а? — дедок посмотрел на нее почти умоляюще.
Пес тем временем осторожно вильнул хвостом и понюхал ее домашнюю тапочку.
— Вообще-то я бомжей не привечаю, — проворчала баба Маша. — Но ладно. Заходите. Сделаю для вас исключение. Погода и правда собачья.
Уговаривать гостей не пришлось. Они быстро проскользнули внутрь. Дедок сразу принялся возиться возле почти погасшей печки, а пес улегся рядом.
— Вообще-то мы не бомжи, если по правде, — начал объяснять дед, ловко отщипывая от полена тонкие щепки. — Даже обидно такое слышать.
— А кто же вы тогда? — недоверчиво прищурилась баба Маша. — Сам сказал — без дома остались. Да и вид у тебя… ну, сам понимаешь.
— А что вид? — обиделся дед. — Нормальный. Все домовые, между прочим, так ходят.
— Так ты домовой? — удивилась баба Маша. — Интересно… А почему тогда без дома?
— Был у меня дом! — вздохнул дедок, присаживаясь на низкую скамейку и глядя на оживший огонь в печке. — Все было. Только люди — существа неблагодарные. Сами в город подались, а меня бросили.
Я первые годы за домом следил, как мог. Все надеялся: вдруг вернутся… или новые хозяева появятся. Но нет. Никого.
Со временем затосковал, махнул рукой на обязанности. Грех, конечно, признаю. Но меня можно понять — ради кого стараться? Домовой ведь тоже хочет быть кому-то нужным.
В общем, плюнул я на все и в спячку ушел на долгие годы. А вот этот меня неделю назад разбудил…
Дедок кивнул на пса.
— Пришел к моему крыльцу, плакал. Щенок еще, глупыш. Похоже, его тоже выкинули за ненадобностью. Вот и скитался бедолага.
Ну я проснулся. Смотрю вокруг — батюшки… разруха полная!
Дом уже на честном слове держится. Стены кривые, крыша вот-вот рухнет. Я было за ремонт взялся, да не успел. Налетела буря. Такую я давно не видел — декабрь на дворе, а дождь льет и ветер беснуется! В итоге домишко наш не выдержал — сложился.
Вот мы с Шариком и отправились искать приют. Он меня к твоему дому и привел. Учуял, видно, тепло да запах еды.
Стучали мы, стучали… а ты не открываешь. Я уже совсем отчаялся. Куда дальше идти — неизвестно. Темно кругом, пусто и холодно.
Хорошо, когда все заканчивается благополучно. Теперь-то, казалось, можно вздохнуть спокойно — дальше все у них будет ладно…
— Погоди-ка, погоди, дедушка, — нахмурилась баба Маша. — Это что же получается, ты здесь обосноваться решил? А я тебя, между прочим, не звала. Как буря утихнет — так и ступайте отсюда. Идите свой дом чинить или ищите другую добрую душу. Мне тут компания ни к чему.
— Ты не торопись, хозяйка, отказываться, — засуетился домовой. — Похоже, ты просто не осознала, какое тебе счастье привалило. Дом-то у тебя, вижу, без присмотра. Крыша подтекает, доски скрипят, сквозняки гуляют.
— Какой есть, такой и есть!
— Да не сердись ты, — примирительно сказал дедок. — Я ведь не в укор. Просто с домовыми ты, видно, раньше дел не имела. А иначе сразу бы поняла, какая тебе от меня польза.
Я твой домишко в два счета в порядок приведу. И на глаза попадаться не стану. У домовых ведь своя забота: чтобы жилье крепким стояло, чтобы хозяевам в нем жилось спокойно и радостно. Вот тогда, считай, дело сделано.
— Сладко говоришь, дедушка, — прищурилась баба Маша. — А что же ты за это хочешь?
— Да ничего особенного, хозяйка! — замахал руками домовой. — Ты мне и так смысл жизни подаришь. А если еще одно доброе дело сделаешь — так я тебе и вовсе по гроб благодарен буду.
— Ну, выкладывай.
— Шарика не прогоняй. Пусть у тебя живет. Щенок умный — каких поискать! И выслушает, и тоску прогонит. Не попрошайничает, слушается, а если понадобится — и защитить сможет.
Баба Маша призадумалась. Вроде и без людей ей жилось неплохо. А эти двое, если подумать, и вовсе не люди…
Да и одиночество, если честно, иногда все-таки подкрадывается — тихо, под руку с грустью. К тому же дед прав: дому давно ремонт требуется, хозяйская рука.
И пес в хозяйстве не помешает. Бывает ведь ночью жутковато, хоть она и старается виду не подавать.
— Ладно, оставайтесь, — наконец сказала баба Маша. — Не скажу, что я большая любительница гостей, но выгоду свою понимаю.
Домовой довольно усмехнулся в седую бороду, потрепал Шарика по голове и что-то тихонько прошептал ему на ухо. У пса сразу хвост задергался, уши поднялись.
— Это ты чего ему нашептываешь? — поинтересовалась баба Маша.
— Объясняю, что ты добрая, хоть и строишь из себя строгую. Да он, по правде, и без меня это знает.
— Ладно уж, хватит болтать. Спать пора…
Она бросила Шарику возле печки старый тулуп. Потом повернулась к домовому — хотела предложить ему раскладушку. Но дедка рядом уже не было. Словно растворился.
— Вот это да… И куда же он делся? — удивилась баба Маша, обращаясь к псу.
Шарик ничего не ответил. Он устроился поудобнее на тулупе, положил морду на лапы и внимательно посмотрел на хозяйку. Бабе Маше даже почудилось, будто пес улыбается.
— Ну и ладно. Сам как-нибудь устроится. А я спать.
Она думала, что после такой суматошной ночи уснуть не сможет. Но стоило ей укрыться одеялом, как сон тут же накрыл ее.
И снилось что-то хорошее, светлое. Что именно — утром уже не вспомнить. Только проснулась баба Маша в удивительно хорошем настроении.
Шарик терпеливо сидел на кухне и ждал ее.
С той самой ненастной ночи домового баба Маша больше ни разу не видела. Поначалу она даже начала сомневаться — а был ли он вообще?
Вот Шарик — тот точно настоящий. Живет, ест, лает, играет и души в бабе Маше не чает. А домовой…
Но сомнения быстро исчезли, когда она заметила, что крыша больше не протекает. Из окон перестало тянуть ледяным сквозняком, половицы больше не скрипели, а старая табуретка вдруг перестала шататься.
К тому же Шарик иногда замирал на месте, будто прислушивался к чему-то. Хвост слегка дрожал, уши шевелились, а сам он тихонько ворчал по-собачьи.
Ясное дело — с другом своим, домовым, беседу вел. Только людям того разговора не услышать.
И дом будто тоже разговаривал с домовым. Тихо, едва слышно, уютно. Под этот шепот так хорошо спалось. Раньше ведь дом больше скрипел да жалобно стонал.
Да и сама баба Маша переменилась. О костлявой больше не думала. К чему о ней заранее вспоминать? Придет — значит, время пришло.
А пока не пришла — надо жить. Шарика кормить, огород весной засаживать, печку топить, за домом приглядывать и просто любить свою жизнь.
А что будет дальше — это уж как судьба решит. Она ведь, как известно, любит подбрасывать неожиданные сюрпризы.
