Рыжая беспородная собака с чёрными ушами появилась во дворе ранним понедельничным утром, когда лужи ещё не успели высохнуть после ночного дождя.
Она устроилась возле подъезда, подняла морду к крыше старого двухэтажного дома и начала лаять.
К полудню этот лай стал привычным фоном двора. Гавкнет, помолчит, снова подаст голос. А между этими звуками прорывалось тихое поскуливание — почти неслышное, но именно оно действовало на нервы сильнее всего.
Первой не выдержала Галина Степановна. Она вышла на балкон в своём цветастом халате, с седыми волосами, собранными в тугой пучок.
— А ну брысь отсюда! Уходи!
Но собака даже не вздрогнула. Она по-прежнему смотрела вверх, в хмурое небо, и продолжала лаять, словно пыталась докричаться до кого-то наверху.
Галина Степановна сердито захлопнула дверь балкона. На лестнице она столкнулась с Сёмой из четвёртой квартиры — высоким худощавым мужчиной в растянутой футболке и с пакетом продуктов в руке.
— Чья это псина? — спросил он.
— Да ничья. Бездомная.
— Может, службы вызвать?
— Уже звонила. Обещали приехать.
Она устало поправила причёску.
— Неделю назад с котятами в подвале разбиралась. Теперь ещё эта напасть.
— И что с котятами сделали?
— Пристроила.
Ответ прозвучал быстро, почти на выдохе. Не дожидаясь продолжения разговора, женщина пошла вверх по лестнице. Сёма лишь пожал плечами.
Днём, когда двор опустел и только голуби копошились возле лавочки, Галина Степановна снова вышла на балкон. На этот раз не ругалась. Просто стояла, опершись на перила, и смотрела вниз.
Собака не сдвинулась с места.
Двор постепенно свыкся с её лаем. Как привыкают к ноющей боли — сначала замечаешь постоянно, а потом перестаёшь обращать внимание. Пока снова не прислушаешься.
К вечеру стало ещё холоднее. Октябрьская сырость проникала повсюду. На площадке жалобно скрипели пустые качели.
Собака не уходила.
Кто-то поставил возле неё пластиковую миску с водой. Но животное даже не подошло. Вода дрожала от каждого нового «гав».
На втором этаже несколько раз загорался и гас свет в кухне Галины Степановны. За тюлем мелькала её тень. Из квартир доносились запахи ужинов, звуки телевизоров и смех.
А рыжая собака всё так же сидела на мокром асфальте и лаяла в сторону крыши.
Лида из седьмой квартиры вернулась домой около восьми вечера. В красной оправе очков, с короткой стрижкой и застёгнутой до подбородка курткой. Она работала учительницей и умела одним взглядом наводить порядок даже в шумном классе.
— Она что, больная? — удивилась Лида, остановившись во дворе.
Сёма сидел на лавочке с сигаретой.
— Да нет. Просто с самого утра орёт на крышу.
— И никто не проверил, что там?
Наступила неловкая пауза.
— Не проверяли…
Лида сняла очки, протёрла их шарфом и снова надела.
— Тогда пошли.
Сёма затушил сигарету о край скамейки и привычно убрал окурок в карман. Эту привычку ему когда-то привила мать.
На крышу они поднимались по старой пожарной лестнице. Ржавчина въедалась под ногти, металл обжигал руки холодом. Лида шла первой, молча преодолевая ступень за ступенью.
Наверху ветер бил в грудь. Ночь казалась густой и тяжёлой.
Лида включила фонарик.
Луч скользнул по трубам, по обломкам шифера и остановился на коробке.
Обычная картонная коробка, намокшая от дождя. Крышка была прижата кирпичом.
Сёма осторожно убрал его и открыл коробку.
На старой тряпке лежали трое котят. Двое сереньких жались друг к другу, а рыжий неподвижно лежал рядом.
Сёма замер.
Узор на тряпке показался знакомым. Мелкие цветочки. Точно такие же были на халате Галины Степановны.
Сразу вспомнились её слова:
«Пристроила».
— Господи… — прошептала Лида, опускаясь рядом.
Она коснулась рыжего котёнка.
Тот был холодным, но ещё не ледяным.
И в этот момент внизу вдруг наступила тишина.
Собака перестала лаять.
Сёма подошёл к краю крыши и посмотрел вниз.
Во дворе, под фонарём, рыжая дворняга спокойно сидела у подъезда.
Котят спускали, завернув в куртку Сёмы. Серые малыши цеплялись коготками за подкладку. Рыжего Лида несла отдельно, укутав шарфом и прижимая к груди.
Когда они спустились, во дворе уже стояла Галина Степановна.
— С крыши? — спросила она.
Голос звучал ровно, но пальцы так сильно впились в руки, что побелели.
— Да. В коробке, — ответила Лида, продолжая растирать рыжего.
Сёма присел рядом с собакой. Та осторожно обнюхивала каждого котёнка.
Галина Степановна отвернулась и ушла в подъезд.
Через несколько минут она вернулась с грелкой и банкой молока. На ногах были домашние тапочки, уже насквозь мокрые от луж.
Ни слова не сказав, она опустилась рядом с Лидой.
Набрала молоко в пипетку и поднесла к серому котёнку. Первая капля пролилась мимо — руки дрожали. Вторая попала в ротик, и малыш тут же зашевелился.
Собака подошла ближе и легла рядом.
Сёма молча наблюдал за происходящим.
Лида держала второго котёнка на полотенце. Тот уже жалобно пищал.
Над двором покачивался фонарь, а тени скользили по мокрому асфальту.
Рыжий малыш так и не открыл глаз. Лида ещё долго пыталась его согреть, дышала на крошечную мордочку, укутывала грелкой.
Но спасти его не удалось.
Двое серых выжили.
Галина Степановна без лишних слов забрала их к себе.
Уже на следующий день Сёма увидел, как она возвращается домой с большим пакетом из зоомагазина.
А собака осталась жить во дворе.
Она перебралась под козырёк подъезда, где было сухо. Больше не лаяла. Только спокойно лежала и наблюдала за людьми.
Сёма стал приносить ей кашу.
Лида постелила старый плед.
Собака покрутилась, понюхала ткань и улеглась, уткнув нос в лапы.
Через неделю Сёма заметил, что миска уже наполнена тёплой едой, хотя сам он ещё не успел выйти.
Он поднял голову.
За шторой в окне Галины Степановны мелькнул силуэт.
