Евгений Петрович терпеть не мог слово «пенсия». Для человека, отдавшего локомотивному депо сорок с лишним лет жизни, оно звучало как клеймо, как окончательное списание со счетов. Его вселенная, выстроенная по минутам, наполненная гулом двигателей, ритмом колёс и строгими сигналами, внезапно сжалась до тесной квартиры в старой пятиэтажке рядом с депо. Сыновья давно разъехались, а жена шесть лет назад ушла из жизни — стремительный рак не оставил шансов. Он остался один на один с тишиной, которая давила сильнее любого рёва тепловоза.
Спасением стали прогулки. Каждый день, невзирая на погоду, он надевал старый, пропахший машинным маслом бушлат с деповскими нашивками, брал трость — после давней травмы начинало тянуть левый таз — и шёл вдоль железной дороги. Не по протоптанным тропам, а прямо рядом со шпалами, по насыпи. Здесь он чувствовал себя на своём месте. Здесь воздух был пропитан креозотом, мазутом, металлом и пылью — запахами всей его жизни.
Во время таких прогулок он и познакомился с «жителями» Тупикового Полустанка. Так между собой называли заброшенную остановку километрах в пяти от города, куда когда-то завозили грузы для небольшого завода. Завод давно не работал, здание полустанка разобрали почти до основания, осталась лишь перекошенная платформа и пара путей, заросших травой и молодыми берёзами.
Там обосновались собаки. Не пара случайных дворняг, а настоящая, хоть и небольшая стая. Шесть особей: крупный пёс, похожий на волкодава, с разорванным ухом — про себя Евгений называл его Бароном, две пёстрые суки среднего размера с внимательными глазами — Сестра и Полоса, и трое поменьше, судя по всему, их уже подросшие детёныши. Они выживали как могли: охотились на крыс и мышей в развалинах, таскали объедки у дальнего контейнера, иногда получали еду от редких рыбаков, наведывавшихся к озеру.
Впервые он столкнулся с ними осенью. Собаки вышли навстречу, ощетинились, зарычали, защищая территорию. Евгений остановился. Страха не было — за жизнь он видел всякое. Он просто посмотрел на их худые бока, спутанную шерсть.
— Голодные, что ли? — пробормотал он. — У меня только бутерброд.
Он достал свёрток с хлебом и мясом, отломил половину, аккуратно положил на рельс и отошёл. Барон осторожно подошёл, обнюхал и быстро съел. Остальные держались поодаль.
В следующий раз Евгений принёс дешёвые сосиски. Положил их на ту же шпалу и сел на край платформы, глядя на закат. Собаки, выждав, забрали еду и исчезли. Так появилась привычка.
Он стал приходить к полустанку каждый вечер. В кармане всегда был пакет с едой: каша, макароны, остатки супа, хлеб, недорогие субпродукты. Он садился на холодный бетон, расстилал газету и выкладывал еду. Сначала собаки ждали, пока он отойдёт, затем стали подходить при нём, но на расстоянии. А через пару месяцев Барон, получив свою порцию, начал садиться рядом — в метре, глядя вдаль. Без ласки, без хвоста, просто молча. Два немолодых существа, каждый со своими потерями.
Евгений не называл это дружбой. Он не гладил собак и не давал им имён вслух. Это было тихое соседство. Он делился едой и присутствием, сбрасывая груз одиночества. Они получали стабильный корм и, возможно, ощущение, что на их территории есть ещё один неопасный сторож. Иногда он говорил с ними — о маршрутах, локомотивах, о жене. Собаки слушали, подрагивая ушами. Так он не сходил с ума от тишины.
Зима в тот год пришла резко. В середине ноября ударили морозы под двадцать градусов, а в декабре началась затяжная метель. Евгений, переболевший прошлой зимой воспалением лёгких, несколько дней не выходил из дома, слушая вой ветра. На четвёртый день он не выдержал. Тревога за собак и тоска по привычному пути заставили его одеться.
Дорога была тяжёлой. Снег лежал по пояс, идти приходилось, прокладывая след. Он пыхтел, опираясь на трость, лицо жгло ледяной крупой. С собой он нёс тяжёлый пакет — специально наварил каши с мясом, понимая, что в такую погоду собакам не выжить.
Добравшись до полустанка, он увидел, что укрытие под навесом занесло снегом. Сердце сжалось. Но тут показался Барон — весь в инее, взъерошенный, но живой. За ним вышли остальные. Они собрались вокруг, молча смотря. В их взгляде не было мольбы — только терпеливое ожидание.
Евгений выложил еду прямо на снег, большими кучами. Собаки ели спокойно, без драки. Холод пробирал до костей, пора было уходить. И тут в груди вспыхнула резкая боль — старая травма спины напомнила о себе. Он согнулся, опёрся на палку, но боль лишь усиливалась.
Мысль была страшной: упасть здесь означало не встать. Он сделал несколько шагов, но нога подвернулась, и он рухнул между путями. Трость выскользнула. Подняться он не мог.
Раздался лай — короткий, тревожный. Барон подбежал, ткнулся холодным носом, затем отбежал и снова залаял. Стая поняла.
Они не стали суетиться. Они окружили его плотным кольцом, встав мордами наружу. Барон — у головы, суки — у ног. Шесть собак стояли, как часовые, вглядываясь в метель. Они были его живым щитом.
А поезд должен был идти. Рабочий тепловоз, проходивший здесь раз в два дня. Евгений вспомнил об этом с ужасом. Но паника странно отступила. Он видел напряжённые спины собак. Они не уйдут. Их заметят.
Сквозь метель донёсся гул. Тепловоз приближался. Собаки напряглись, но не сдвинулись. Барон даже тихо зарычал.
Алексей, машинист, вёл состав, всматриваясь в белую пелену. Подъезжая к заброшенному полустанку, он сбросил скорость по привычке. И вдруг помощник крикнул:
— Смотри! На путях! Собаки! Целая стая!
Алексей всмотрелся внимательнее. Да, прямо впереди, на путях, в луче прожектора отчётливо проступали тёмные силуэты. Они не метались и не разбегались. Стояли плотным кругом. Это было странно. Так не бывает.
— Что?.. — вырвалось у него. — Тормози!
Он рванул рычаг экстренного торможения. Колёса взвыли, с металлическим визгом цепляясь за рельсы, состав дёргался на стыках и медленно терял скорость. Когда тепловоз, тяжело выдыхая пар, замер в нескольких десятках метров от полустанка, Алексей уже спрыгивал с подножки.
Картина перед ним была настолько неожиданной, что он на секунду застыл. Шесть собак стояли кольцом. А внутри, прямо на снегу, лежал человек — пожилой, в старом железнодорожном бушлате.
— Господи… — выдохнул он и бросился вперёд.
Почувствовав приближение чужого, собаки напряглись, зарычали и сомкнулись ещё плотнее. Но Барон, взглянув на лежащего Евгения, словно понял ситуацию. Он отступил в сторону, освобождая проход. Остальные, недовольно ворча, тоже расступились, однако не ушли — остались рядом, настороженно наблюдая.
Алексей наклонился. Старик был в сознании, но лицо его было мертвенно-бледным, губы посинели от холода.
— Отец, ты меня слышишь? Как ты?
— Спина… — хрипло ответил Евгений. — Не могу подняться…
— Держись, сейчас поможем!
Он позвал помощника, и вдвоём, предельно осторожно, чтобы не усугубить боль, они подняли старика и перенесли его в теплушку на одной из платформ. Усадили на лавку, укутали телогрейкой. Алексей уже собирался выйти на связь и вызывать скорую, но перед этим выглянул наружу.
Собаки всё ещё были там. Стояли на прежних местах и смотрели в сторону тепловоза. На шерсти Барона висели сосульки. Они сделали всё, что должны были.
— Это твои? — спросил Алексей, вернувшись к Евгению.
— Нет… — тихо ответил тот. — Соседи… Я их кормлю… Они… они меня…
Фраза оборвалась. Слово «спасли» так и не прозвучало, но смысл был очевиден.
Алексей, с детства любивший собак, понял всё без пояснений. Он молча кивнул, вышел на тормозную площадку и достал из дорожной сумки большой пакет с бутербродами и термос с остатками горячего супа. Раскрошил хлеб с мясом прямо на снег, суп вылил в пластиковую крышку.
— Держите, герои… Спасибо вам.
После этого он вернулся в кабину, связался с диспетчером и вызвал скорую к ближайшему переезду. Состав медленно тронулся. Евгений, глядя сквозь заиндевевшее окно теплушки, видел, как в свете заднего прожектора тёмные фигуры сгрудились вокруг еды. Потом они растворились в снежной мгле.
История быстро разошлась по округе и попала в районную газету. Заголовок был громким: «Стая собак спасла бывшего машиниста на заброшенном полустанке». К Евгению приходили журналисты, даже съёмочная группа. Он отмахивался, говорил коротко: упал, собаки не дали замёрзнуть, машинисты вовремя заметили. Никаких подвигов он за собой не признавал.
После выписки из больницы — со спиной оказалось серьёзно, но без фатальных последствий — первым делом он, окрепнув, нагрузил старую тележку мешком дешёвого сухого корма, банками с кашей и отправился к полустанку.
Собаки были там. Увидев его, они не бросились навстречу с визгом. Барон подошёл первым, обнюхал протянутую руку и впервые позволил погладить себя по загривку. Затем отошёл и сел на привычное место, глядя на закат. Остальные тоже подошли — осторожно, ненадолго, но позволили прикоснуться. Их доверие стало иным: спокойным, выстраданным.
Алексей, тот самый машинист, узнав адрес Евгения, стал иногда заезжать. Привозил корм, остатки столовской еды, смеялся: «Для наших общих подшефных». Иногда они вдвоём — бывший и действующий машинист — выбирались тем самым сквозняком к полустанку и выгружали провизию.
Евгений Петрович не перестал быть одиноким в привычном, человеческом смысле. Но его одиночество наполнилось жизнью. В нём появились шесть тихих, свободных существ, которые ждали его у холодных рельс не потому, что он был им обязан. А потому, что он стал частью их мира. И они, по своим, собачьим законам, защищали этот мир до конца — даже если приходилось стоять перед грохочущим железом и беспощадной стихией. Это была не благодарность. Это было признание.
