Анатолий Иванович терпеть не мог слово «одиночество». Он называл своё состояние иначе — «простор». Простор старого кордона с говорящим названием «Глухая Падь», где он одновременно был и лесником, и сторожем, и единственным постоянным человеком в радиусе двадцати километров. После того как сын, окончив институт, остался жить в городе, а жена, не выдержав тишины и медленного угасания в глуши, уехала следом за ним, Анатолий остался лицом к лицу с лесом. И лес постепенно стал для него семьёй, речью, дыханием. Он знал здесь всё: каждую тропинку, каждую приметную сосну, каждый ручей. Его домом была старая бревенчатая изба с печью, а самой жизнью — нескончаемый, спокойный разговор с чащей.
В один из дней, в конце мая, после бурной ночи с ливнем и грозой, он отправился осматривать дальний квартал. Воздух был густо пропитан запахом сырой хвои и влажной земли. И вдруг этот привычный лесной аромат перебил другой — резкий, горький, тревожащий. Запах гари. Но не костровой, а какой-то чужой, химический. Анатолий насторожился и свернул с тропы в сторону оврага.
Увиденное сжало сердце, привыкшее ко многим лесным бедам. На дне оврага, возле огромной ели, вывороченной недавней бурей, тлела и чадила куча мусора: пластиковые канистры, обрывки тента, куски синтетической обшивки. Видно, какие-то «гости» на внедорожнике решили избавиться от хлама, подожгли его и уехали, не убедившись, что всё потухло. Дождь погасил открытое пламя, но едкий дым всё ещё стоял плотной завесой. И прямо у основания этой чёрной, дымящейся груды, между корней ели, темнел вход в лисью нору. Его частично засыпало землёй, осевшей от жара.
Анатолий подошёл ближе. Запах гари буквально резал лёгкие. И тут он услышал — не писк, а тихий, отчаянный, надрывный звук, словно кто-то скрёбся из-под земли. Не раздумывая, он сбросил рюкзак, достал складную лопату и начал осторожно, стараясь не обрушить свод, раскапывать вход. Земля была тёплой. Спустя несколько минут проход удалось расширить, и он заглянул внутрь, прикрыв рот и нос платком.
В глубине норы, в дымном полумраке, шевелились три маленьких комочка. Лисята. Совсем крошечные, ещё слепые, судя по всему. Они тыкались мордочками в земляную стену, пытались ползти, слабо и жалобно попискивали. Взрослой лисы поблизости не было. Скорее всего, мать, испугавшись огня и дыма, спасалась сама, бросив выводок. Или… Анатолий не стал продолжать эту мысль. Он осторожно, одного за другим, вынул лисят наружу. Они были тёплые, дрожащие, пахли молоком, дымом и страхом. Двое — ярко-рыжие, а третий — потемнее, словно с сединой, будто припорошённый пеплом.
«Совсем ты спятил, Анатолий», — пробормотал он вслух, заворачивая их в снятую футболку. — «Куда тебе с этим?» Но руки уже сами прижимали к груди дрожащий, тонко пищащий комок. Оставить их означало обречь на гибель. Без матери, в остывающей, пропитанной гарью и ядом норе, они не протянули бы и нескольких часов.
Так в его избе появились трое новых жильцов. Первые дни выдались мучительными. Он пытался поить их разведённым сгущённым молоком из пипетки, но малыши отворачивались, слабели на глазах. В отчаянии Анатолий вскочил на вездеход и рванул за сотню километров, в районный центр, в ветеринарную аптеку. Там, смущённо краснея, он объяснил ситуацию молодой провизорше. Та вытаращила глаза, но молча продала ему заменитель сучьего молока и шприц без иглы. Это сработало. Лисята, уловив нужный запах, жадно вцепились в резиновый наконечник.
Имена он дал им почти машинально: Рыжик, Уголёк — так он назвал самого тёмного — и Сестричка. В поле он не был уверен, но один из малышей заметно отличался: был меньше, тише, осторожнее. Они поселились в коробке у печки, и вся жизнь Анатолия подчинилась их тонкому, требовательному писку. Ночные кормления, бесконечная стирка тряпок, суета. Он ворчал, разговаривал с ними: «Ну что, бандиты? Опять проголодались? Вам бы только есть да спать».
Когда лисята начали открывать глаза — сначала мутно-голубые, затем всё более ясные, янтарные, — и заметно окрепли, в доме появилось нечто большее, чем хлопоты. Туда вошла жизнь. Дикая, любознательная, неугомонная. Сначала они осваивали коробку, потом пол вокруг неё, затем всю избу. Охотились на солнечные блики, набрасывались на его неуклюжие валенки, таскали и прятали носки. Рыжик был бесшабашным заводилой, Уголёк — сосредоточенным исследователем, а Сестричка — осторожной и на удивление ласковой, любившей засыпать у него на коленях, свернувшись клубком.
Анатолий понимал: так быть не должно. Они не должны привыкать к человеку. Он соорудил во дворе просторный вольер, начал приносить туда живую добычу — мышей, чтобы учили охоту. Выпускал их гулять под присмотром. Они быстро дичали: становились внимательнее, ловчее, перестали заходить в избу. Это радовало — и одновременно щемило. Он успел привязаться к их возне и шуму.
Однажды осенью, придя к вольеру, он не увидел Уголька. Зато под бревном, служившим крышей, обнаружилась аккуратная лазейка. Рыжик и Сестричка смотрели виновато. «Ну что ж», — подумал Анатолий с горькой гордостью. — «Первый ушёл. Так и надо». Спустя неделю пропал Рыжик. А ещё через несколько дней исчезла и Сестричка. Вольер опустел. Они вернулись в лес.
В избе вновь воцарилась тишина. Но теперь она была иной — наполненной памятью о топоте, писке, доверчивых янтарных глазах. Анатолий ловил себя на том, что вглядывается в опушку, вслушивается в ночные шорохи. Порой ему мерещилась мелькнувшая в чаще рыжая тень. Возможно, это было лишь воображение.
Прошла зима. Наступила ранняя, грязная весна. Проверяя границу заповедной зоны, Анатолий поскользнулся на крутом склоне оврага. В грудь ударила резкая, жгучая боль, перехватило дыхание. Сердце, пошатнувшееся когда-то после фронтовой контузии — в чём он не признавался даже себе, — дало о себе знать здесь, в десяти километрах от кордона, в самой глуши, где не ловила даже рация.
Он осел на влажную землю, прислонившись к берёзе. Холодная, липкая паника подступила к горлу. Никто не знает его маршрута. Никто не придёт. Всё закончится тихо и нелепо — как подкошенный гриб. Он попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. По краям зрения поползла темнота.
И тогда он увидел их. Сначала одного. Из-за ольхового куста вышел крупный взрослый лис с почти чёрной полосой на спине. Он остановился шагах в двадцати, глядя на человека пристально и умно. Это был Уголёк. Анатолий узнал бы этот взгляд из тысячи.
Лис не приблизился. Он сел, поднял морду и издал резкий, короткий звук — не лай и не вой, а тревожный, высокий крик, похожий на птичий, но куда сильнее. Эхо разнесло его по лесу.
Из чащи справа и слева вышли ещё двое. Рыжик — мощный, огненно-яркий, с белым кончиком хвоста. И Сестричка — стройная, изящная, цвета осенней листвы. Они встали полукругом, не подходя ближе, словно охраняя границу.
Анатолий, теряя сознание, смотрел на них сквозь пелену. Сон. Последняя галлюцинация умирающего мозга.
Рыжик шагнул вперёд. Потом ещё. Подошёл вплотную, обнюхал сапог, ткнулся холодным влажным носом в неподвижную руку и тут же отскочил. После этого все трое, переглянувшись, развернулись и исчезли в лесу.
«Ушли», — с горьким облегчением подумал Анатолий. — «Как и должно быть. Дикие».
Но спустя полчаса, показавшихся вечностью, он услышал не лес. Услышал голоса. Человеческие. И лай собак. Из чащи вышли браконьеры — местные, спившиеся мужики, шедшие со своими лайками по следу кабана. Их вывели странно ведущие себя лисы, которые не убегали, а кружили рядом, будто заманивая.
Увидев лесника, они побледнели. Одно дело — незаконная охота. Совсем другое — смерть человека.
— Толик, ты чего? — бросился к нему Василий, человек грешный, но не без совести.
Они наскоро сделали носилки из веток и плащ-палаток и понесли его к своему «Бурану», стоявшему на дальней дороге. Всю дорогу один из них качал головой: «Лисы, говорю тебе, прямо к нему нас вывели. Будто знали».
Анатолий выжил. Врач в районной больнице, выслушав рассказ, только покачал головой: «Сердце. Ещё час — и не спасли бы. Повезло вам, лесник. Хотя… странное везение».
Вернувшись на кордон после выписки, первым делом он вышел на крыльцо и долго смотрел в сторону опушки. Лес молчал. Но это молчание больше не было пустым. Он не видел их, но знал — они рядом. Его дикие, когда-то спасённые дети. И они вернули долг. Не по расчёту, а по глубинной памяти о добре.
С тех пор на краю поляны у кордона по вечерам можно было увидеть необычную сцену. Старый лесник сидит на завалинке. А в тени первых елей, неподвижно, словно три рыжих изваяния, сидят три лиса. Они не подходят. Просто смотрят. Будто спрашивают: всё ли в порядке? И Анатолий Иванович, встретившись с их взглядами, тихо кивает: «Всё хорошо, разбойники. Живу». Тогда лисы неспешно разворачиваются и уходят в чащу — свободные, дикие, но навсегда оставившие в его жизни не пустоту, а тихую, прочную связь.
Он спас три маленькие, обречённые жизни. А годы спустя они спасли его. Не потому что были должны. А потому что даже в диком сердце есть место памяти. И благодарности — самой честной и молчаливой из всех.
