Антонина поставила на конфорку кастрюлю с картофелем и достала из кухонного шкафа тарелку.
После смерти Геннадия она так и не научилась готовить только на себя. Картошку по-прежнему варила на двоих — ровно четыре штуки. Не три, не пять. Половину съедала вечером, а оставшиеся две оставляла до утра. Утром ела холодными, присыпав солью, с ломтем хлеба.
Иногда Антонина разговаривала вслух. Не с покойным мужем — по крайней мере, сама себе она объясняла именно так. Просто произносила мысли, чтобы в квартире не стояла такая глухая тишина.
Старенькое радио на холодильнике негромко бубнило прогноз погоды. К ночи обещали мороз до двадцати шести градусов.
Антонина плотнее запахнула лежавший на плечах платок и машинально приложила ладонь к батарее.
Едва тёплая.
Отопление в их доме работало словно из одолжения — будто кто-то специально решил проверить, насколько долго жильцы способны терпеть холод.
В кастрюле забурлила вода. Крышка задребезжала, пар поднялся вверх и мелкими каплями осел на стеклянном плафоне.
Антонина убавила огонь и опустилась на табурет возле окна.
Фонарь во дворе несколько раз моргнул, погас, а через секунду вновь загорелся тусклым жёлтым светом.
На улице никого не было.
Только белый снег, тёмные деревья и неподвижные припаркованные машины.
Из подъезда донёсся какой-то звук.
Антонина сначала даже головы не повернула.
Мало ли что бывает. Кто-нибудь дверью хлопнул. Ребятишки по лестнице пробежали. Сосед сумку уронил. Почтальон газету мимо ящика бросил.
Но спустя несколько секунд звук повторился.
Это был не хлопок двери и не человеческий шаг.
Что-то мягко и коротко стукнулось о стену.
Словно кто-то толкнул её носом.
Антонина нахмурилась.
Затянула пояс халата, сунула ноги в домашние тапочки и вышла в прихожую.
Открыла дверь.
Под батареей на лестничной площадке сидел кот.
Рыжий.
Худющий настолько, что под тусклой шерстью отчётливо проступали рёбра. Будто кто-то натянул кожу прямо на косточки. Одно ухо было надорвано, на боку шерсть свалялась.
Кот поднял голову.
Жёлтые глаза смотрели спокойно и почти неподвижно.
Он не бросился прочь.
Не зашипел.
Даже не попытался спрятаться.
Просто встретился взглядом с Антониной и медленно моргнул.
Женщина остановилась на пороге.
В подъезде пахло влажной штукатуркой, побелкой и кисловатым запахом, тянувшимся от мусоропровода.
Батарея, возле которой устроился кот, была совершенно холодной.
Антонина знала это наверняка. Каждое утро, проходя по лестничной площадке, она по привычке касалась трубы пальцами.
— Ты откуда взялся? — спросила она.
Кот, конечно, ничего не ответил.
Только снова медленно прикрыл глаза и открыл их.
Так неторопливо, словно закрывал и распахивал маленькую форточку.
Антонина постояла рядом ещё немного.
Потом вернулась домой.
Дверь закрыла.
Не потому, что ей было безразлично.
Просто она не понимала, что делать дальше. Взять его к себе? Чем кормить? А если больной? А если с блохами? А если чей-то?
На кухне картошка уже сварилась.
Антонина слила воду, выложила все четыре картофелины на тарелку и села ужинать.
Но взгляд её то и дело возвращался к входной двери.
О второй порции она почти не думала.
Утром кота под батареей уже не оказалось.
Зато у подъезда стоял Борис Палыч с первого этажа.
Мужчина был грузный, краснолицый, с короткими толстыми пальцами, похожими на сосиски. Куртку он даже не застегнул, несмотря на мороз.
Рядом курил дворник Саша.
Антонина как раз вышла за хлебом и услышала конец разговора.
— Рыжий опять приходил, — рассказывал Борис Палыч. — Я его шваброй погнал. Он вдоль стены — и наверх. Они все одинаковые. Одного пустишь — завтра десять набежит. Потом блохи, вонь, шерсть повсюду. Нет уж.
Саша молча кивал, затягиваясь сигаретой.
Ему, казалось, было всё равно, о чём разговаривать. Он одинаково безразлично курил и во время жалоб на отопление, и когда обсуждали погоду, и когда кто-нибудь ругался из-за мусора во дворе.
Антонина прошла мимо.
Борис Палыч заметил её, кивнул и продолжил:
— В соседнем подъезде его тоже гоняли. Валька с четвёртого этажа вообще водой окатила. Целое ведро вылила. Зимой! Ну не дура ли?
Слово «дура» он произнёс с каким-то довольством.
Антонина невольно сильнее сжала ручки хозяйственной сумки.
Она направилась в магазин обычной дорогой — через двор, вдоль гаражей, мимо старой детской площадки, где металлическая горка давно перекосилась набок.
Под подошвами сухо поскрипывал снег.
Морозный воздух резал лицо так, что уже через пару минут начали гореть щёки.
В магазине Антонина взяла буханку хлеба, пакет молока и сливочное масло.
Возле кассы стояла та самая Валя с четвёртого этажа.
Тонкая, почти костлявая, с острыми скулами, в привычном синем пуховике, который Антонина видела на ней уже несколько зим подряд.
Валя быстро говорила по телефону:
— Да говорю же тебе, опять пришёл. Прям возле двери сидел. А я что должна делать? Нет, ну кто тогда? Ладно, потом созвонимся.
Она убрала телефон в карман и увидела Антонину.
— Вы рыжего кота видели? У которого ухо порвано?
Антонина кивнула.
— Палыч его гоняет, а он всё равно по подъездам лезет, — продолжила Валя. — То в один, то в другой. Будто ему тут мёдом всё намазали.
— Замёрз, наверное, — негромко сказала Антонина.
Валя усмехнулась.
— Всем холодно. Мне тоже, между прочим. У меня батареи второй месяц еле живые. Но я же не иду к чужим людям домой греться.
Антонина ничего отвечать не стала.
Забрала покупки, кивнула знакомой кассирше и вышла на улицу.
На обратной дороге она снова увидела рыжего.
Кот сидел на бетонном бордюре возле другого подъезда.
Шерсть распушилась от холода и ветра. Надорванное ухо мелко подрагивало.
В этот момент дверь распахнулась, и наружу вышла женщина с детской коляской.
Кот испуганно дёрнулся в сторону, пробежал вдоль стены и исчез за мусорными контейнерами.
Антонина остановилась.
Тяжёлый пакет тянул руку вниз.
Она несколько секунд смотрела туда, где только что сидел кот.
В правом колене привычно заныл сустав. Мороз всегда пробирался именно туда — после прошлой зимы боль стала почти постоянной.
Антонина переменила пакет в другую руку.
Потом медленно пошла домой.
Но кот никуда не исчез.
Прошёл день.
Потом второй.
Потом ещё несколько.
А рыжий всё появлялся возле дома — то у одного подъезда, то у другого.
Его прогоняли, а он возвращался.
Словно больше идти ему было просто некуда.
Антонина всё чаще замечала рыжего из кухонного окна.
Утром он обычно появлялся возле первого подъезда и терпеливо сидел у двери, пока наружу не выходил Борис Палыч. Тот сразу начинал размахивать руками и сердито топать ногой.
— А ну пошёл отсюда! Ишь, повадился!
Кот молча отходил в сторону и перебирался ко второму подъезду.
Там история повторялась. Женщина в меховой шапке, увидев его у двери, недовольно морщилась, хлопала подъездной дверью и кому-то раздражённо говорила по телефону:
— Опять этот рыжий сидит. Ну просто напасть какая-то.
Тогда кот шёл дальше.
К третьему подъезду. Потом к четвёртому. Затем к пятому.
Его не принимали нигде.
Он садился возле двери, стараясь прижаться боком к стене в том месте, где проходили трубы отопления. Там бетон был хоть немного теплее. Кот сидел неподвижно до тех пор, пока очередной жилец не прогонял его. После этого вставал и начинал свой путь сначала.
Через несколько дней Антонина обратила внимание, что рыжий прихрамывает.
Заднюю левую лапу он ставил осторожно и немного волочил. Когда кот перебегал двор по свежему снегу, за ним оставалась неровная цепочка следов: три обычных отпечатка, а четвёртый словно смазывался.
Однажды Антонина долго стояла у окна, держа в руке кружку давно остывшего чая.
Она невольно начала считать.
За полтора часа кот успел обойти четыре подъезда.
И отовсюду его выставили.
Никого он не пытался укусить или поцарапать. Не шипел, не бросался. Даже не мяукал вслед.
Просто отходил.
И через некоторое время снова искал другое место.
Антонина сделала глоток. Чай оказался терпким, горьким оттого, что слишком долго стоял.
Она поставила кружку в мойку и отошла от окна.
Вечером, отправившись вынести мусор, Антонина почувствовала на лестничной площадке запах сырой шерсти.
Рыжего нигде не было.
Лишь возле холодной батареи на бетонном полу темнело мокрое пятнышко размером с человеческую ладонь.
Антонина вернулась домой, закрылась на замок и легла.
Радио тихо сообщало об ухудшении погоды. Обещали сильный снег и резкое похолодание.
Выключать его она не стала.
Когда в квартире звучал хотя бы чужой голос из приёмника, одиночество ощущалось не так остро.
Настоящий мороз пришёл в четверг.
Утром градусник за стеклом показывал двадцать девять ниже нуля.
К середине дня стало ещё суровее.
Солнце зависло низко над крышами — белёсое, холодное, совершенно бесполезное, словно лампочка, которая горит, но совсем не даёт тепла.
По двору металась позёмка.
Мелкий сухой снег бился о стекло частой россыпью, будто кто-то бросал в окно крупу.
Антонина решила никуда не выходить.
Хлеб дома оставался. Молоко тоже было.
На обед она сварила простой суп из того, что нашлось в холодильнике: несколько картофелин, морковь и половинку луковицы.
К вечеру ветер разошёлся ещё сильнее.
Батарея в комнате наконец немного нагрелась, зато из коридора по полу тянуло таким холодом, что ступни мёрзли даже в шерстяных носках.
Антонина свернула старую тряпку валиком и заткнула щель под входной дверью.
Потом достала электрический обогреватель — старый, ещё прежних времён. За металлической решёткой загорелась красная спираль.
Около десяти вечера Антонина направилась в ванную.
Проходя мимо входной двери, остановилась.
Снаружи донёсся едва различимый звук.
Очень слабый.
Это было даже не мяуканье.
Скорее тоненький скрип или шорох — словно кто-то живой медленно тёрся о металлическую дверь.
Звук повторился.
Тихо.
Упрямо.
Антонина убрала тряпку снизу и открыла.
На коврике возле самой двери лежал тот самый рыжий кот.
Теперь он уже не сидел.
Лежал на боку, подобрав лапы к животу.
Шерсть промокла и сбилась в тонкие ледяные пряди. На надорванном ухе белел иней. Глаза оставались открытыми, но в них почти не было прежнего живого блеска — только мутная желтизна, похожая на замёрзшее стекло.
Когда Антонина шагнула на площадку, кот даже не поднял голову.
Лишь слегка повёл здоровым правым ухом.
Здесь тоже было холодно.
Наверное, градусов пять ниже нуля, а может, и все семь.
Под потолком тускло светилась жёлтая лампочка. В воздухе стоял привычный запах сырой штукатурки, побелки и мусоропровода, но теперь к нему примешивался запах мокрой шерсти.
Антонина медленно присела рядом.
В правом колене тут же болезненно прострелило.
Она поморщилась, но не поднялась.
Осторожно протянула ладонь и коснулась кота.
Шерсть оказалась ледяной.
Не просто холодной — почти жёсткой от мороза.
А под ней пальцы сразу наткнулись на рёбра.
Каждое можно было пересчитать отдельно.
Будто под кожей лежали тонкие деревянные планки.
Кот не отстранился.
Только закрыл глаза.
Так медленно и устало, словно больше не хотел их открывать.
Антонина резко поднялась.
Зашла в квартиру и через минуту вернулась с небольшим блюдцем тёплого супа.
Поставила рядом с рыжим.
Поначалу кот не отреагировал.
Потом дрогнули ноздри.
Повернулось ухо.
Он медленно приподнял голову, подтянулся на передних лапах и уткнулся носом в блюдце.
Лакал тяжело.
После нескольких глотков останавливался, будто набирался сил.
Потом снова принимался есть.
Создавалось впечатление, что он даже забыл, как нужно питаться.
Антонина стояла рядом, сложив руки на животе.
Она ничего ему не говорила.
Когда блюдце стало пустым, кот поднял голову.
Посмотрел на женщину.
Потом перевёл взгляд на открытую дверь квартиры.
И снова посмотрел ей в лицо.
Антонина взяла блюдце.
Сделала несколько шагов назад.
А дверь оставила открытой.
Кот лежал неподвижно ещё минуту.
Может быть, две.
Потом попытался подняться.
Его качнуло.
Больную заднюю лапу он почти не ставил на пол.
Но всё-таки сделал шаг.
Потом ещё один.
И переступил через порог.
Пройдя в комнату, рыжий мгновенно забился под диван.
До самого утра оттуда не показывался.
Антонина не пыталась его вытаскивать.
Принесла старое полотенце и расстелила рядом с диваном. Поставила воду. Потом выключила свет и отправилась спать.
Обогреватель монотонно гудел.
А радио Антонина в тот вечер выключила.
Впервые за последние два года.
Утром рыжий сам выбрался из своего укрытия.
Шёл осторожно, держась ближе к стене, словно в любой момент ожидал, что его сейчас начнут прогонять.
Хвост был прижат.
Кот добрался до кухни и остановился возле холодильника.
Сел.
И стал следить, как Антонина наливает себе чай.
Она достала блюдце, положила туда оставшийся со вчера суп и поставила на пол.
— Ешь, — сказала женщина.
Кот наклонился к еде.
Антонина села за стол.
Он ел.
Она пила чай.
Никто не издавал ни звука.
Но теперь тишина в квартире ощущалась совсем иначе.
Она уже не давила.
Не звенела пустотой.
Она была наполнена присутствием другого живого существа.
На кухне пахло картофелем, чаем и подсыхающей кошачьей шерстью.
И почему-то от этого простого запаха у Антонины странно сжималось внутри, где-то глубоко под рёбрами. Там, где после смерти Геннадия обычно было тихо, ровно и почти безразлично.
Имя коту она пока не давала.
Назвать — означало признать, что он останется.
А к такому решению Антонина ещё боялась приближаться.
На третий день пришла Валя.
В дверь застучали коротко и быстро — именно так Валя делала всё на свете: ходила, разговаривала, звонила, ругалась.
Антонина открыла.
Соседка стояла на площадке в своём неизменном синем пуховике, но на ногах были домашние тапочки.
Значит, специально спустилась с верхнего этажа.
— Антонина Сергеевна, у вас кот?
По интонации было понятно: ответа она уже не ждёт.
— У меня, — спокойно подтвердила Антонина.
Валя вытянула шею, пытаясь заглянуть в квартиру.
— Тот рыжий? С порванным ухом?
— Он.
Соседка тяжело вздохнула.
Но это был не сочувственный вздох.
Так обычно вздыхают перед тем, как приходится объяснять человеку совершенно очевидные вещи.
— Он ведь с улицы, — начала Валя. — Вы же понимаете? Там блохи могут быть. Глисты. Лишай вообще. У меня дети по лестнице ходят. Внук Димка всё подряд руками трогает. А если заразится?
Антонина смотрела на неё спокойно.
За спиной, со стороны кухни, раздался тихий звон фарфора.
Наверное, рыжий случайно задел лапой блюдце.
— Я отнесу его к ветеринару, — сказала Антонина.
— Когда?
— Завтра.
Валя несколько секунд молчала.
Поджала губы.
Хотела, кажется, добавить что-то ещё, но передумала.
Потом развернулась и пошла наверх.
Домашние тапочки шлёпали по бетонным ступеням.
Антонина проводила её взглядом и закрыла дверь.
Рыжий сидел посреди коридора.
Смотрел на неё своими жёлтыми глазами.
Хвост аккуратно обвивал передние лапы, словно кот специально постарался сложить его красиво и никому не мешать.
Антонина опустила взгляд на него.
— Ничего, — тихо сказала она. — Разберёмся как-нибудь.
Кот медленно моргнул.
И впервые Антонине показалось, что он ей поверил.
Она произнесла: «Разберёмся» — именно во множественном числе. И сама не сразу заметила, что за последние два года сказала так впервые.
К ветеринару Антонина собралась в субботу. На антресолях отыскалась старая зелёная переноска с исцарапанной металлической дверцей. Когда-то, ещё много лет назад, в ней возили Мурку — кошку дочери. Мурки давно не было, а сама дочь уже много лет жила в другом городе и обычно звонила матери примерно раз в месяц.
Заманить рыжего внутрь оказалось непросто.
Антонина постелила на дно старое полотенце и положила сверху кусочек колбасы.
Кот подошёл, долго нюхал переноску, затем подозрительно посмотрел на хозяйку.
— Ну давай, — уговаривала Антонина. — Ничего я тебе плохого не сделаю.
Недоверие боролось с запахом колбасы недолго. Еда всё-таки победила.
Кот забрался внутрь, Антонина быстро закрыла решётку.
В маршрутке переноска стояла у неё на коленях. Рыжий всю дорогу молчал. Только когда водитель резко тормозил, изнутри доносилось недовольное негромкое шипение.
Ветеринаром оказалась молодая женщина с немного уставшим лицом и спокойными движениями. Осмотр занял минут пятнадцать.
Она прощупала коту лапы, осмотрела уши, заглянула в пасть, послушала сердце.
— Сильно истощён, — подытожила врач. — На повреждённом ухе небольшое обморожение, но ничего страшного, постепенно заживёт. С задней лапой, скорее всего, ушиб. Перелома я не чувствую. Блох, что удивительно, нет. А вот от паразитов препарат дам, для уличного животного это почти обязательно. В остальном состояние для бродячего кота вполне терпимое.
Она осторожно провела ладонью по рыжей голове.
Кот дёрнул целым ухом, но не отстранился.
— А зовут его как?
Антонина немного смутилась.
— Никак пока.
Ветеринар улыбнулась.
— Значит, имя ещё найдётся.
Антонина расплатилась за приём и поехала домой.
В обратной маршрутке она уже не просто держала переноску на коленях, а почти прижимала её к себе.
За стеклом проплывали привычные улицы: серые многоэтажки, сугробы возле тротуаров, прохожие в тёмной зимней одежде, остановки, магазины.
Всё было точно таким же, как и неделю назад.
Но теперь на коленях у неё стояла тёплая тяжёлая переноска с живым существом внутри, и почему-то от этого даже знакомый город выглядел немного иначе.
Через неделю к ней сам пришёл Борис Палыч.
Стоял в дверях — крупный, тяжёлый, в клетчатой рубашке, засунув обе руки в карманы брюк.
— Антонина Сергеевна.
— Борис Палыч.
Он прокашлялся, словно собирался произнести официальную речь.
— Мне тут сказали, что вы того рыжего приблудного к себе забрали.
— Забрала.
Борис Палыч замолчал.
Пальцы у него шевелились внутри карманов, отчего ткань натягивалась.
— Я вот что хотел сказать. Я вообще не против животных. Не думайте. Я против беспорядка. Когда в подъезде запах, шерсть на лестнице, грязные следы. Понимаете?
— Понимаю.
— Дома хоть тигра держите. Это ваше дело. Если всё чисто, жаловаться я никуда не стану. Но если начнёте его выпускать в подъезд или во двор без присмотра, тогда уж сами понимаете.
Антонина спокойно кивнула.
— Порядок будет.
— Ну и хорошо.
Борис Палыч развернулся и начал спускаться.
На третьей ступеньке неожиданно остановился.
— У меня, между прочим, голуби на балкон прилетают, — произнёс он, не поворачивая головы. — Жена ругается. Говорит, грязь от них одна и зараза. А я всё равно хлеб крошу. Зимой им тоже тяжело.
После этих слов он пошёл дальше.
Тяжёлые шаги гулко разносились по подъезду.
Антонина закрыла дверь и повернулась к коту.
Тот сидел на кухонном подоконнике и внимательно наблюдал за двором. Хвост ровно свисал вниз, только кончик чуть заметно подрагивал.
— Вот оно как, — сказала Антонина. — Голубей он, оказывается, кормит.
Кот повернул к ней голову.
Посмотрел.
И снова уставился на улицу.
За окном как раз показался Борис Палыч. Он вышел из подъезда, поднял голову к карнизу и высыпал на снег пригоршню крошек.
Сверху тут же сорвалась стая голубей.
Антонина усмехнулась.
К новой жизни рыжий привыкал осторожно.
В первую неделю почти не покидал кухню и пространство под диваном.
Ел он жадно, но всё время настораживался. Делал несколько быстрых глотков, поднимал голову и смотрел по сторонам, словно ожидал, что миску сейчас отнимут или сама еда внезапно исчезнет.
Антонина всегда ставила блюдце на одно и то же место — возле ножки кухонного стола.
Пусть знает: здесь его кормят. Здесь еда никуда не денется.
На второй неделе кот начал выходить в комнату.
Особенно понравилось ему лежать возле батареи. К тому времени отопление наконец заработало как следует — видимо, коммунальщики всё-таки устранили неполадку.
Батарея тихо потрескивала от жара, а кот прижимался к ней боком, вытягивал лапы и медленно прикрывал жёлтые глаза.
Антонина вскоре заметила ещё одну странность.
Она почти перестала разговаривать сама с собой.
Раньше могла вслух спросить:
— Куда же я очки положила?
И сама себе ответить:
— Конечно, опять на кухне.
Теперь в квартире был тот, кому можно было сказать:
— Ну что ты там развалился? Мне шторы закрыть надо.
И пусть кот ничего не отвечал, это всё равно был уже разговор.
На третьей неделе он впервые пришёл к ней ночью.
Антонина проснулась от тяжести в ногах.
Сначала испугалась и даже хотела дёрнуться, но потом услышала тихое шуршание.
Кот забрался на кровать.
Потоптался немного по одеялу, покрутился, выбирая место, затем устроился возле её ног.
И замурлыкал.
Мурчание было глубоким, ровным, почти гулким — словно где-то далеко за стенами проходил ночной поезд.
Антонина лежала неподвижно и слушала.
И вдруг вспомнила Геннадия.
Он тоже издавал звуки во сне.
Не храпел громко, а слегка присвистывал на выдохе, особенно если засыпал на спине.
Антонина раньше толкала его локтем:
— Ген, повернись.
Он послушно переворачивался на бок, даже не просыпаясь.
Тогда этот свист её раздражал.
Потом его не стало.
И она долго ненавидела тишину.
Теперь возле ног мурлыкал кот.
Совершенно другой звук.
Не похожий на Геннадия.
Но почему-то от этого нового ночного звука внутри становилось тепло.
Антонина лежала с открытыми глазами и пыталась понять, что происходит там, под рёбрами, где уже два года ничего не болело и ничего особенно не радовало.
В феврале вдруг потеплело.
С крыш потекли сосульки. На тротуарах проступил грязно-рыжий песок, которым дворник щедро посыпал дорожки.
Во дворе оживились воробьи.
Кот часами сидел на подоконнике, следя за ними.
Стоило птице подлететь ближе, как кончик рыжего хвоста начинал мелко дрожать. Будто внутри кота была натянута пружина.
Антонина мыла посуду и снова размышляла об имени.
Она уже третью неделю перебирала варианты.
Рыжик.
Кузя.
Барсик.
Васька.
Ни одно не подходило.
Все эти имена звучали так, словно принадлежали другим котам, из других квартир, из чужих воспоминаний.
А этому рыжему требовалось собственное.
Не первое пришедшее в голову, а настоящее.
В четверг позвонила дочь.
Как обычно, разговор начался быстро и деловито.
— Мам, привет. Как ты?
— Нормально.
Антонина помолчала.
— Кота завела.
На другом конце наступила пауза.
Довольно продолжительная.
— Кота? Какого ещё кота?
— Рыжего. Уличный был. Замерзал возле двери.
— Мам, ты серьёзно?
— Вполне.
— Мам, тебе шестьдесят семь. Кот — это не игрушка. Его кормить надо, к ветеринару возить, следить за ним. Это же ответственность.
Антонина слегка нахмурилась.
— Я прекрасно знаю, что такое ответственность.
Дочь опять замолчала.
Видимо, поняла, что сказала лишнее.
— Ладно, — произнесла она уже мягче. — А назвала как?
— Пока никак.
— Назови Степаном.
— Почему Степаном?
— Бабушка рассказывала, что папу вообще-то хотели Степаном назвать. А потом его отец настоял на Геннадии. Ты разве не знала?
Антонина задумалась.
То ли действительно когда-то слышала эту историю и забыла, то ли Геннадий никогда ей не рассказывал.
Она стояла возле кухонного стола с телефоном у уха и смотрела на рыжего.
Кот сидел посреди пола и тщательно умывался.
Сначала лизал переднюю лапу, потом протирал ею морду. После снова принимался вылизывать каждый палец.
Деловито.
Сосредоточенно.
— Степан, — негромко произнесла Антонина.
Кот моментально поднял голову.
Антонина замерла.
На другом конце дочь рассмеялась.
— Ну вот. Сам отозвался. Значит, Степан.
Антонина тоже улыбнулась.
— Значит, Степан.
Они поговорили ещё несколько минут.
Дочь рассказала про работу, пожаловалась на дорожающие продукты, пообещала приехать летом.
Антонина отвечала, но всё время поглядывала на кота.
Степан закончил приводить себя в порядок, прошёл на кухню и уселся возле привычного блюдца.
Когда разговор закончился, Антонина положила телефон на стол.
Потом подошла к шкафу.
Открыла дверцу и достала новую миску.
Керамическую.
Рыжую, почти точно такого же оттенка, как кот.
Купила её накануне в зоомагазине и почему-то сразу спрятала подальше.
Словно стеснялась признаться даже самой себе, что выбирала эту миску именно для него.
Антонина поставила её возле ножки стола.
Насыпала корм.
— Вот, Степан, — сказала она. — Теперь у тебя своя посуда.
Кот подошёл.
Понюхал новую миску.
После чего начал есть, будто пользовался ею всю жизнь.
Антонина села за стол.
За окном стоял серый, пасмурный, но уже мягкий день.
Мороз отступил.
Степан закончил есть, аккуратно облизал нос и одним прыжком оказался на подоконнике.
Улёгся вдоль рамы, растянулся, положив голову на лапы.
Рыжий хвост свесился вниз и лениво покачивался.
Антонина долго смотрела на кота.
Теперь он уже не был тем ледяным, мокрым существом с лестничной площадки.
Шерсть разгладилась.
Бока понемногу округлялись.
Глаза стали яркими.
Степан повернул голову.
Посмотрел прямо на неё.
Спокойно.
Доверчиво.
А потом медленно моргнул.
Точно так же, как в тот первый вечер возле холодной батареи.
Антонина улыбнулась.
И медленно моргнула ему в ответ.
