Токарем Василий Егорович был, что называется, прирождённым. Сразу после окончания ПТУ он встал к станку и с тех пор профессии не изменял ни на день. Металл он чувствовал почти интуитивно: по звуку определял, каким резцом работать, какую скорость задать и сколько проходов потребуется, чтобы выйти в идеальный размер. За долгие годы из-под его рук вышли тонны стружки и, пожалуй, сотни тонн готовых деталей.
Когда пришло время выходить на пенсию, Егорыч выдержал в пустой, непривычно тихой квартире всего пару недель. Потом откликнулся на просьбу знакомого начальника ремонтно-механической мастерской при автобазе. Там стоял старый токарно-винторезный станок советских времён — изношенный, уставший, но всё ещё живой. Родом он был, как и сам Егорыч, из древнего русского города, и судьба свела этих двух «земляков» уже на Урале.
«Ну что ж, здесь, видно, и век доживём», — решил Егорыч и ухаживал за станком так, будто от этого зависела не только его работа, но и собственная жизнь.
Мастерская находилась отдельно от других помещений, и это его полностью устраивало. Егорыч привык к одиночеству за долгие годы. Ровный гул станка действовал успокаивающе, а серебристая стружка, свивавшаяся в аккуратные спирали, радовала глаз. Вот ещё один проход — и можно будет резать резьбу.
Он остановил вращение, промерил диаметр и, удовлетворённо крякнув, защёлкал рычагами, выставляя нужный шаг. Но перед этим деталь следовало смазать, чтобы резьба вышла чистой, без задиров. По старой привычке Егорыч использовал для этого свиное сало. Оно всегда лежало на нижней полке инструментального шкафчика, аккуратно завернутое в чистую тряпицу.
В этот раз тряпица оказалась на полу, а самого сала не было. Совсем. Егорыч даже растерялся. Он точно помнил, что убирал его на место. Не могло же оно само уйти!
Он отключил питание станка, и в внезапно наступившей тишине отчётливо послышалось жадное чавканье. За инструментальным шкафчиком сидел грязный, взъерошенный котёнок и с восторгом и урчанием уплетал похищенное сало.
— Вот же напасть… — буркнул Егорыч и, подхватив мелкого воришку за шкирку, попытался отобрать «смазочный материал».
Но не тут-то было. Котёнок вцепился в остатки сала когтями всех четырёх лап и продолжал своё пиршество с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. С немалым трудом Егорыч всё же оторвал его от добычи, усадил на лавку, застеленную старым ватником, и строго погрозил пальцем:
— Тайное присвоение чужого добра, между прочим, называется кражей. А у тебя — чистой воды грабёж! Да ещё и поцарапал меня — это уже разбой. Сиди смирно, хвостатый бандит. Сейчас работу закончу — накормлю.
Котёнок сделал вид, что осознал всю тяжесть своих преступлений: опустил голову и исподтишка бросал на Егорыча виноватые взгляды. Но опытный токарь понял — обещание еды было услышано, и теперь так просто от этого гостя не избавиться.
Закончив с деталью, Егорыч выключил станок, вытер руки ветошью и присел рядом с котёнком.
— Ну что, Мафиози, — усмехнулся он. — Рассказывай, откуда ты тут взялся? Где твоя родня?
Котёнок поднял голову, посмотрел на него и тихонько мяукнул. В этом коротком звуке было столько обиды и одиночества, что Егорыч почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. А взгляд зелёных глаз был таким пронзительным, что у старого токаря защемило сердце.
Он осторожно взял котёнка на руки, усадил себе на колени и провёл огрубевшей ладонью по его худенькой спинке. Поначалу малыш насторожился, вздрагивал от непривычной ласки, но вскоре поднялся, выгнул спинку и заурчал — громко, с какой-то счастливой радостью, будто боялся, что его снова оставят.
Глядя на него, Егорыч вдруг вспомнил себя. Таким же был и он — только в человеческом облике. Детдомовский мальчишка, вечно голодный, никому особо не нужный. Воспитателям до ребят дела не было, каждый выживал как мог.
С пацанами они слонялись по рынку: кто картофелину стащит, кто кочан капусты утащит, кто в мясном ряду крошек насобирает. В овраге разводили костёр, варили что-то вроде похлёбки и хлебали по очереди своими ложками — хоть какая-то прибавка к унылой детдомовской овсянке.
Подросли — начали «работать» серьёзнее: вскрывали овощные палатки, лазили на склады, учились шарить по карманам. Почти все его приятели в итоге оказались в колонии для малолетних. И его бы туда занесло, если бы не один случайный человек, встретившийся на пути.
Было это перед Новым годом. Хорошо одетый мужчина с дочкой лет десяти покупал ёлку. Заплатил, сунул деньги в карман, закинул ёлку на плечо, взял девочку за руку. Тут Васька и рискнул — но попался. Мужик тут же бросил ёлку в снег и крепко схватил его. В милицию не потащил, хотя те рядом стояли. Отвёл в сторонку, расспросил спокойно, без злости. И Васька вдруг всё рассказал — поверил. Мужчина отпустил его и насыпал из бумажного кулька пригоршню карамелек.
В тот же день он пришёл в детдом, договорился с воспитателями, забрал Ваську на праздник, показал паспорт, написал расписку, что вернёт вовремя. Звали его Николай Николаевич — дядя Коля.
С той поры Васька стал частым гостем в их доме. Екатерина Семёновна приняла его как родного, а Леночка, их дочь, стала ему младшей сестрёнкой. Всю жизнь Василий был благодарен им за то, что не отвернулись, не испугались, помогли выбраться и показали, как жить по-человечески.
Именно Николай Николаевич привёл его в ПТУ при заводе, где сам работал. С выбором профессии сомнений не было — Василий стал токарем, как дядя Коля.
Провожали его в армию, писали письма, слали посылки. А вернулся он — и узнал, что Леночка выходит замуж. Всё правильно, всё по-взрослому. Для него она была единственной, а для неё он навсегда остался Васькой — братом и другом.
Тогда Василий и уехал из родного города. Но связь с единственными близкими людьми не терял. Жили дядя Коля с женой недолго — дождались, пока внук пойдёт в первый класс, и с разницей в год ушли один за другим.
На похороны Василий приезжал, Леночке помогал. Уже тогда понял, что жизнь у неё складывается непросто. Так и вышло — осталась одна с сыном. Девяностые годы были тяжёлые, и это ударило по всем. Помощи она стыдилась, отказывалась. А потом не уберегла себя…
Это известие легло на Василия, как камень. Весь отпуск он провёл с её сыном Николаем, поддерживая его. Строго велел парню доучиться, не сломаться. Сам помогал деньгами много лет — тратить ему всё равно было не на кого, так холостяком и прожил.
Николай давно женат, растит двух сыновей — Ваську и Кольку. Когда приезжают всей семьёй, называют Егорыча дедом.
От этих мыслей стало тепло. Если вдуматься, жизнь он прожил честную. Не свернул с дороги, не предал обещаний, данных дяде Коле. Наверное, потому и грело внутри — знал, что не один на этом свете.
— Не пропало твоё добро, дядя Коля… — тихо сказал он. — К внукам и правнукам вернулось. И мне теплее от этого.
Только сейчас Василий Егорович заметил, что говорит вслух, а котёнок, уютно свернувшийся на коленях, будто внимательно слушает.
— Ну что ж, как тебя звать будем, местный бандит? — усмехнулся он, погладив грязную головку. — Мафиком будешь. И нечего тебе по автобазе шляться. Буду делать из тебя приличного кота. А приличному коту положено дома жить, хозяина ждать и спать в его постели. Ясно?
Он поднялся, достал из шкафчика наплечную сумку и выложил обед.
— Камбалу будешь? Жареную. Я её уважаю. В кулинарии беру — там меня знают, всегда оставляют.
Разговаривая, он разворачивал фольгу, резал хлеб, ставил чайник.
— В столовую я не хожу, изжога потом. А тут — другое дело. Эй, не спеши! — мягко шлёпнул он котёнка, который сунулся к рыбе. — Кости тут. Сейчас почищу, чтобы без опаски ел…
…Ровный гул станка снова наполнил мастерскую, стружка ложилась аккуратными завитками. Василий Егорович работал и краем глаза поглядывал на котёнка.
А тот впервые в жизни спал спокойно — сытый, согретый и уверенный, что теперь он в безопасности. Так когда-то понял и маленький Васька, что он кому-то нужен. Хотя бы одному человеку.
И от сердца того человека, которого давно нет, до сих пор тянулся тёплый луч — его хватило и на чумазого котёнка.
