Бригада приехала в посёлок ранним утром, когда на траве ещё блестела холодная роса. Возле канализационного колодца, который им предстояло ремонтировать, неподвижно сидела собака. Едва Гриша увидел, как она прижала уши, сразу понял: просто так она отсюда не уйдёт.
Рыжевато-бурая, со свалявшейся шерстью и надорванным правым ухом. Ни большая, ни маленькая. Она устроилась точно между крышкой люка и узкой тропинкой, словно специально перекрывая дорогу. Взгляд был внимательный, будто именно их она и ждала.
— А ну, брысь! — махнул Сёма рабочей перчаткой.
Собака даже не шелохнулась.
— Брысь! — повторил он громче.
В ответ — ни шага назад. Лишь верхняя губа слегка поднялась, открывая пожелтевший, стертый клык.
Сёма невольно попятился.
Гриша поправил старую кепку с выгоревшим козырьком и присел на корточки неподалёку.
— Ты чья будешь? — спокойно спросил он.
Собака не отвела глаз. Не рычала, но и место не уступала.
Сёма решил обойти колодец слева.
Она мгновенно повернула голову, проследила за ним взглядом и перебежала туда, снова заслонив крышку.
Он попытался пройти справа.
Собака снова оказалась впереди, словно заранее знала, куда он направится.
— Григорий Палыч, может, водой её отпугнуть? — предложил Сёма, показывая пластиковую бутылку.
— Водой? Собаку?
— А что ещё делать?
Гриша ничего не ответил.
Он посмотрел на грузовик, возле которого двое рабочих лениво курили, прислонившись к борту. Работа стояла. Заказчица оплачивала весь день, а драгоценное время уходило впустую.
Он сделал несколько шагов вперёд.
Когда расстояние сократилось до вытянутой руки, собака подняла шерсть на загривке.
Низкое, глухое рычание прокатилось по земле.
Гриша почувствовал его даже раньше, чем услышал: вибрация прошла через щебень и отозвалась в подошвах.
Он остановился.
В этот момент скрипнула калитка.
Из двора вышла хозяйка участка — Лидия Петровна. На ногах калоши, на голове старенький платок в мелкий горошек. Она внимательно посмотрела сначала на собаку, затем на Гришу, потом перевела взгляд на Сёму, который от скуки подбрасывал рабочую перчатку.
— Вы её… не трогайте.
— Нам колодец ремонтировать нужно, — развёл руками Гриша. — А она никого не подпускает.
Женщина немного помолчала.
Потёрла запястье, будто машинально проверяя пульс.
— Она не злая. Просто… почему-то не уходит.
— Давно сидит?
— Уже третий день.
Гриша снова внимательно посмотрел на животное.
Только сейчас он заметил, насколько сильно под шерстью проступают рёбра.
— Вы её хоть кормите?
— Конечно. Миску ставлю. Поест… и снова возвращается сюда.
Лидия Петровна не договорила.
Развернулась и медленно пошла обратно к дому, тихо шаркая калошами.
Дверь закрылась почти бесшумно.
И почему-то именно эта тишина тревожила сильнее собачьего рычания.
Сёма тихонько присвистнул.
— Может, бешеная?
— Нет, — покачал головой Гриша. — Бешеная давно бы кинулась.
Он снял кепку и ладонью вытер мокрый затылок.
Солнце уже поднялось над забором, и тень от колодца легла прямо под собачьи лапы.
Подойдя к машине, он достал фонарик и прочную верёвку.
— Палыч, ты куда собрался? — удивился Сёма.
— Вниз.
— В колодец?
— Именно.
Собака внимательно следила за каждым его движением.
Когда он приблизился к крышке, рычание снова усилилось.
Но Гриша не стал наступать.
Вместо этого он сел прямо на землю рядом с ней. Не напротив, не лицом к лицу, а плечом почти касаясь её бока.
Холодная земля быстро промочила брюки, но он даже не шелохнулся.
Он начал спокойно говорить.
Ни о чём важном.
Так разговаривают с испуганной лошадью — не словами, а спокойным голосом, чтобы рядом стало безопаснее.
Сёма молча наблюдал со стороны.
Впервые за всё утро не отпускал шуток.
Даже рабочие у грузовика перестали курить.
Прошла минута.
Потом ещё одна.
Рычание постепенно затихло.
Собака тяжело дышала.
Гриша чувствовал тёплое дыхание возле своего локтя.
Очень осторожно он потянулся к крышке.
Собака вздрогнула, но не бросилась.
Вместо этого ткнулась горячим влажным носом ему в запястье и вдруг жалобно заскулила.
Совсем иначе.
Так не выпрашивают еду.
Так зовут на помощь.
Крышка с тяжёлым скрипом сдвинулась в сторону.
Из колодца пахнуло сыростью, плесенью, старым деревом и чем-то ещё…
Тёплым.
Молочным.
Гриша включил фонарик и направил луч вниз.
Колодец оказался давно сухим.
Глубина — около четырёх метров.
Стены покрыты мхом.
Металлические скобы проржавели.
А на самом дне, поверх старого тряпья, копошились щенки.
Четверо.
Совсем крохотные.
С ладонь величиной.
Ещё слепые.
Они тихонько пищали, тыкались друг в друга носами, и сверху их почти невозможно было услышать.
Луч фонаря сместился.
Тряпьё оказалось старой курткой и полосатой наволочкой.
Кто-то специально завернул малышей и выбросил вниз.
Туда, откуда мать не смогла бы их достать.
Гриша выключил фонарик.
Потом снова включил.
Нет.
Ему не показалось.
Человек, сделавший такое, где-то жил совсем рядом.
Ходил по этим улицам.
Возможно, здоровался через забор с Лидией Петровной.
Наверху собака стояла у самого края колодца.
Она не смотрела на людей.
Она смотрела вниз — на своих малышей.
Передние лапы беспокойно переступали, когти скребли по бетону.
Три дня…
Все эти три дня она не могла спуститься.
Не могла помочь.
И единственное, что оставалось, — никого не подпускать к крышке.
Гриша начал осторожно спускаться.
Ржавые скобы были скользкими от мха.
Фонарик он зажал зубами, поэтому луч света дрожал при каждом движении.
Руки тряслись.
Не от страха.
От злости.
На человека, который выбросил живых существ.
На самого себя — за то, что всё утро думал лишь о потерянном рабочем времени и деньгах, а не пытался понять, почему собака трое суток сидит возле пустого колодца.
На дне было сыро.
Щенки пахли молоком и влажной землёй.
Он осторожно поднял одного.
Малыш целиком помещался в ладони.
Тёплый.
Лёгкий.
Кожа тонкая, почти прозрачная.
Грубые ладони Гриши, покрытые мозолями, казались рядом огромными, и он боялся случайно причинить вред.
Щенок ткнулся носиком в большой палец и сразу успокоился.
Наверху снова раздался жалобный вой.
Собака видела своего детёныша в руках человека и ничего не могла сделать.
Она только беспрерывно скулила.
— Спокойно… — тихо сказал Гриша. — Сейчас верну. Потерпи, мать.
Он поднимался с каждым щенком отдельно.
Прижимал малыша к груди, хватался за очередную скобу и медленно карабкался вверх.
Снова вниз.
И снова наверх.
Когда оставался предпоследний подъём, одна из скоб неожиданно вырвалась из стены.
Гриша повис на одной руке.
Другой крепко прижимал щенка.
Камень под пальцами осыпался.
Но он удержался.
Щенок даже не пискнул.
Лишь сильнее прижался к груди.
Наверху Сёма уже принимал малышей.
Впервые рабочие перчатки, которые обычно валялись без дела в кармане, оказались действительно нужны.
Он аккуратно укладывал щенков в деревянный ящик, застеленный старой курткой.
И его пальцы заметно дрожали.
— Последний?
— Да. Последний.
Собака тщательно обнюхивала каждого малыша.
Прикасалась носом.
Вылизывала.
Переходила к следующему.
Она больше не рычала.
Только хвост мелко дрожал вместе со всем телом.
Когда Гриша окончательно выбрался наверх, промокший до пояса, перепачканный грязью, с содранной скулой, собака уже радостно облизывала своих детёнышей.
Даже издалека было видно её выпирающие рёбра.
Три дня почти без еды.
Три дня без возможности добраться до щенков.
Все, что она могла, — охранять место.
Лидия Петровна вынесла миску горячей каши и поставила рядом.
Собака посмотрела сначала на еду.
Потом на малышей.
Легла возле ящика, положив голову на его край.
Лишь спустя минуту поднялась и жадно набросилась на кашу, торопливо глотая куски.
Затем сразу вернулась к щенкам и долго, тщательно вылизывала каждого, будто пересчитывала языком.
Сёма молча отвернулся и полез в карман за сигаретами, хотя бросил курить уже давно.
Гриша поднял с земли свою кепку.
Даже не помнил, когда успел её снять.
Надел, поправил выцветший козырёк и коротко сказал:
— Всё. Теперь за работу.
Бригада вернулась к ремонту.
Собака спокойно лежала возле ящика.
Она больше никого не останавливала.
Даже не вставала.
Лишь слегка шевельнула ухом, когда Сёма проходил мимо и, не задерживаясь, осторожно погладил её по голове.
Колодец отремонтировали к самому вечеру.
Обычная работа — раствор, кладка, новая крышка.
Если не считать тихого писка, который время от времени доносился из ящика возле забора.
А вечером Сёма забрал всех.
И мать, и четверых щенков.
— Найду им хорошие семьи, — сказал он.
И Гриша поверил.
Потому что видел, как тот нес их к машине: рабочие перчатки лежали в кармане, а маленькие щенки, бережно завернутые в старую спецовку, покоились у него на руках.
